Сахар со стеклом

Утром я слышала шум за окном – подъезжала какая-то машина. Это не мама, а остальное мне было неинтересно. Я даже с Алёной так и не связалась, только написала, что всё нормально и ложусь спать. Но уснуть с вечера у меня так просто не вышло. Когда гости Шевцова укатили, я затаилась. Если честно, боялась, что он опять вернётся. А кто бы ему помешал? Мы в доме оставались вдвоём. Максим уехал последним – я видела в окно. Ему я очень благодарна, но не следует забывать, что Ларинцев – друг Алексея, а не мой. Вспомнить только его отношение ко мне в лицее. Он, конечно, не вёл себя по-скотски, как Должанов, но и никогда не препятствовал такому.

Почему Шевцов так вёл себя со мной, я не понимала. Но, думаю, дело тут даже не во мне. Он со всеми такой: жестокий, эгоистичный, властный. И никогда этого не скрывал, не прятался за масками. Так почему же я каждый раз надеюсь, что что-то изменится? Не перестанет ненавидеть и презирать, но хотя бы перестанет замечать, оставит в покое. Как мне бороться с этим? С этой трясиной, затягивающей меня всё глубже. Может, стоит решиться и рассказать всё матери? А если станет совсем плохо, то попросить отправить меня обратно к тёте? Хотя, всё и так хуже некуда. А тётя… У неё, наконец, стала появляться своя собственная жизнь, было бы эгоистично из-за своих проблем снова обременять её.

Телефон вдруг ожил, завибрировав. Звонок шёл через мессенджер. Мама.

– Привет, ягодка, – прозвенел радостью голос матери, – чем занята?

– Привет, мам, – я попыталась сделать голос как можно более бодрым. – Скучаю.

– Уу. Я тоже. А всё эта погода. Уже третий рейс отменяют. Виктор в шоке. У него встреча завтра вечером, а мы никак вылететь не можем.

Я вздохнула. Нет, я не могу. Не могу сказать ей. И дело не только в том, что это не телефонный разговор, я и при возвращении вряд ли смогу. Мама счастлива, тётя Соня, кажется, тоже. И они не виноваты, что я безвольная и бесхребетная, что не могу дать отпор обидчику. Наверное, если бы папа тогда не ушёл из моей жизни совсем, он бы мог заступиться за меня. А так придётся учиться делать это самой. Или терпеть.

– Дочь, а ты там как? Алексей дома? – в голосе мамы почувствовалось едва заметное напряжение. Она чувствует, она же мать.

– Вчера был, а сейчас не знаю. Мы не особо общаемся.

Щёки предательски загорелись. Ложь, Яна. Ложь – это плохо. Или во благо? Хорошо, что мы с мамой сейчас не по видеозвонку разговариваем.

– Да, с Алексеем непросто, – из маминого голоса пропали игривые нотки. – Но он сын Виктора, ты же понимаешь, Яна.

– Конечно, понимаю.

– Он сложный мальчик, но и с ним можно найти общий язык. Постарайся, дочка, ты же умница у меня.

После подобных просьб мне стало ещё сложнее решиться на откровенный разговор.

– Но если станет совсем плохо, скажи мне.