Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Машину нестерпимо трясло, и Мишка понял, что едут они переулками, по булыжникам. В «воронке» стало совсем нечем дышать, в углу громко сопел Харитонов.

Когда же? Долго-то как...

— Слышь, друг, — спросил Мишка попутчика, — тебя как звать-то? А то...

Он не успел договорить. Машину тряхнуло, раздался скрежет железа, на Мишку навалилось что-то липкое и тяжелое. Но все это длилось какую-то долю секунды. Очнувшись, Костров понял, что лежит на полу, придавленный тушей Харитонова. В открытую дверь сочился ночной холодный воздух.

«Пора», — понял Мишка. Он стряхнул с себя попутчика. Харитонов заворочался, застонал.

«Жив, сволочь». Мишка сильно тряхнул его за плечо.

— Бежим, слышь ты, бежим.

Мишка подтянулся на руках и спрыгнул на мостовую. За ним Харитонов. На мостовой лицом вниз лежал милиционер. Машина, ударившись о столб, нелепо накренилась, въехав в яму, зачем-то выкопанную у самого тротуара. В кабине кто-то стонал. Протяжно и страшно. Мишка наклонился, вынул из кобуры лежащего наган. А Харитонов уже поворачивал в проходной двор.

Они бежали минут двадцать. Мимо каких-то флигелей, мимо помоек и маленьких пузатых домов.

Наконец перелезли через забор и оказались в каком-то парке.

Там они разыскали полуразрушенную беседку и спрятались за ее щербатой стеной.

— Данилов слушает.

— Все в порядке.

— Люди целы?

— Да.

— А машина?

— День работы.

— Хорошо. Он взял оружие?

— Взял.

— Приезжай немедленно.

— Так, — сказал Мишка, — значит, «мы бежали по тундре». А дальше?

— У тебя хата есть? — спросил Харитонов.

— Что толку, у меня там, наверное, засада. Они мою хату много лет знают.

— Вор?

— Ну зачем так грубо?

— Понятно. Сидел?

— Пять сроков, два побега, этот третий. Если возьмут, то, по военному времени, вполне могут прислонить к стенке.

— Ко мне тоже нельзя. Но есть одно место. Так что пошли, — Харитонов встал.

— Я себе не враг — ночью с «пушкой» патрулю попадаться. Надо до утра ждать.

— Резонно. Значит, давай обождем. Курить только страсть хочется. Я вздремну, пожалуй.

— Спи, я погляжу.

Мишка закутался в плащ. Все-таки холодны сентябрьские ночи. Он сидел и глядел в темноту."

"Совсем рядом шумел ветер в ветках деревьев, где-то в пруду звонко плескалась вода. Ночь темная, и он был в ней один, со своими мыслями, со своим страхом.

Он сидел и слушал. Ему казалось, что слышит он тяжелый басовитый гул, который с запада нес ветер. И Мишка понимал, что в этой ночи идет война и гибнут люди, а он ничем не может им помочь. Сознание своей беспомощности рождало в нем тяжелую злобу. Ему хотелось вынуть наган и всадить все семь пуль в этого гада, сопящего у противоположной стены. Ишь, сволочь, с немцами спутался. Но он вспоминал слова Данилова о том, что дело, порученное ему, поможет фронту и оно сейчас самое главное и важное для многих людей.