Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Всегда в хорошем настроении — песни поет. Умеет и пошутить и посочувствовать, если тоска нахлынет.

— Слухай, Подолянко, — тихо позвала она Лесю.

Такое псевдо было обозначено на папке «дело №…», которую случайно увидела она у следователя. Девушка не отозвалась.

— Подолянко!

— Ты кого? — удивилась Леся.

— Тебя зову, — серьезно сказала Ганна.

— Сроду меня так никто не звал, — резко сказала Леся. — Да и не с Подолья я…

«Осторожная», — отметила Ганна. И, действуя скорее по наитию, нежели по заранее продуманному плану, рассказала вдруг Лесе об оплошности следователя.

Закончила словами:

— Второе твое псевдо — Мавка… Подолянка — Мавка… Гарно!

Леся покосилась на Яну — девушка уже спала. И тихо, но решительно открестилась от всего, что ей наговорила Ганна:

— Нет, это «им» не удалось мне пришить. Как ни пытались — не вышло. А сижу я по другому случаю.

— По какому, если не секрет? — живо заинтересовалась Ганна.

Раньше все ее попытки что-то выудить у Леси та мягко отклоняла, отделываясь шуткой или просто молчанием.

— За то, что я в Германии побывала.

— За это не карают. Многих девчат в неметчину угнали.

— А меня не угоняли. Я сама ездила.

Только сейчас Ганна поняла: Леся толкует о том, что по доброй воле в годы войны отправилась в Германию. Могло ли такое приключиться с украинской девушкой? Ганна засомневалась:

— Не могу поверить. Где ты там была?

— В Берлине…

День давно закончился. Узкое окошко будто затянули темно-синей шторкой — небо там, на воле, затянуло тучами. Мерно вышагивал часовой, позвякивая снаряжением.

В тюрьме свои приметы времени. Ритм ее жизни меняется редко, только в силу чрезвычайных обстоятельств. И можно без часов, по тюремным звукам, точно знать, который сейчас час. Вот солдат остановился. Стукнула дверь в дальнем конце коридора. Снова грохот сапог. Приглушенный разговор.

Смена караула — полночь.

— Ну почему бы и не поверить? — спросила тихо Леся.

— Да как ты могла попасть туда, в Берлин? — Ганне не приходилось разыгрывать удивление, чувствовалось, что она до крайности заинтригована и еще не успела сделать для себя какие-либо выводы из неожиданной откровенности Леси.

 — Ты, сельская учительница-украинка… Что тебе было делать в Берлине? Боже мой, это ведь совсем другой мир!

— Конечно, — охотно согласилась Леся, — с нашей жизнью ничего, ну ничегошеньки общего. Небо и земля.

Она усмехнулась, и Ганна не увидела — почувствовала эту легкую, ироническую улыбку.

Она не обиделась. Леся имела право на иронию — не надо было так обнаруживать свою растерянность.