Слепая зона (СИ)

В жизни же никто заранее даже не пытается предупредить, что тебя ждет.

«Щечки», — врезается в спину едва слышное слово.

Каменею. Черт.

Московскую красотулю, а она именно красотуля, за неделю я разглядел от и до. Читать с горем пополам начинаю, поэтому оборачиваюсь, уже зная, что увижу — злорадство. То самое не девчачье чувство, делающее кукольное личико отталкивающим.

Элина шею вытянула, уши-локаторы только что не шевелятся, впитывая звуки.

— Спасибо, — принимаю позвякивающий пакет. — Пойдем провожу. Ребята заняты, не будем мешать.

Мама шепчет:

— Поставь в холодильник, а то испортится. Я соус сделала, со сметанкой, тот самый. Помнишь, ты еще хвалил у тети Светы... и добавки просил.

— Да, поставлю, идем.

— Прямо сейчас поставь, чтобы я видела. Ой, а может, поешь? Горяченькое. Ты обедал вообще? Я так торопилась, чтобы успеть, но позвонила тетя Женя, и я на час выпала, как обычно. У вас же есть столовая?

Качаю головой.

Мама смотрит через меня и сообщает уже Москве:

— Так и знала. Совсем не следит за питанием.

Оглядываюсь и замечаю, как девица расплывается в такой широкой и счастливой улыбке, что понимаю мгновенно: это конец. Краш неизбежен.

Глаза, которые можно было бы назвать красивыми, вспыхивают мстительным удовольствием.

— Да, Платон Игоревич питается как попало, — заполняет комнату змеиное шипение, — обеды пропускает только так. Одни булки в рационе. — Москва кивает на комод, куда лично приперла маффины.

Мама меняется в лице:

— Тебе нельзя глютен в таких количествах, Платош, с ума сошел? Он у тебя не усваивается.

По кабинету проносятся смешки, но это вообще ерунда по сравнению с лживым сочувствием на лице Одинцовой.

Этого она не забудет никогда. И меня мгновенно швыряет во фрустрацию.

Злость и бессилие веревками крутят грудную клетку, давят.

Машинально бросаю быстрый взгляд в сторону Элины, дабы оценить масштаб ущерба, и одновременно пытаюсь побороть озноб. Тело вспыхивает, словно от стыда, хотя именно стыд я никогда не ощущаю. Люди ошибаются — это нормально, моя мама борется с зависимостью, и я ею горжусь.

Фрустрация усиливается, когда Москва отвечает:

— Вот оно что, буду знать. Руководителя проекта нужно беречь, он у нас один такой замечательный.

— Мам, ты уже много сказала, пойдем-ка выпьем кофе, — очухиваюсь и возвращаю ситуацию под свой контроль.

Но поздно. Меня похвалили, и это тот камень, о который мы спотыкаемся всю мою жизнь.

— А вы знаете, да. Когда Платон еще в первом классе учился, его учительница Ева Сергеевна, прекрасная женщина, говорила много раз. Не при всех, разумеется… — Мама понижает голос и продолжает заговорщически: — Бывало, после собрания отведет в сторонку и рассказывает, что Платоша такой один и что у него большое будущее.