Аукцион невинности. Двойная ставка

— Плачешь?

Поворачиваюсь, всматриваюсь в лицо Александры, слезы стекают по вискам, она прижимается ко мне.

— Я так скучаю по ней и мне так больно, что не могу быть рядом. Понимаю, что ничем не могу помочь докторам, но я так хочу обнять мою девочку, сказать, какая она сильная, что со всем справится. Хочу сказать, что мама рядом, что я люблю ее больше жизни.

Не могу видеть ее слез, стираю их, целую глаза, щеки, губы.

— Хочешь, полетим к ней? Сегодня и полетим?

— А можно? — смотрит с надеждой, всхлипывает, а потом улыбается. — Правда, можно?

— Можно, конечно, можно.

Ты сама не знаешь, как много тебе можно.

Готов на все, чтоб только видеть ее счастливые глаза. Дел по самое горло, еще засветились в этом гребаном ресторане, Чернов со своей шестеркой Егоровым наверняка готовят новую пакость.

Сафронова надо искать и прессовать, чтоб рассказал все, что затеяли его дружки. А я, как потерявший голову подросток, готов кинуть к ногам этой девочки, купленной на аукционе, весь мир.

ТТ будет против поездки, но когда меня кто останавливал?

ЧАСТЬ 36

— Вам что-то предложить? Воды? Сок?

— Да, спасибо, если можно, просто воды.

Девушка мило улыбается, настороженно смотрит на сопровождающих меня мужчин. Мне бы тоже было неприятно лететь в такой компании несколько часов, но я уже привыкла.

Снова рассматриваю самолет, внутри очень красиво, я вообще лишь один раз летала, еще с матерью, отчимом и его сыновьями на море, в Сочи. На столе живые цветы, удобные кресла из светлой кожи, плоские мониторы телевизоров, начищенный хром и натуральное дерево, а в иллюминаторе ночь.

Частный самолет, полет на котором себе могут позволить только очень богатые люди. Захар обещал и сделал, он, нет, точнее все мы, летим в Турцию. Хорошо, что я еще в том году получила загранпаспорт в надежде, что нам повезет и Ангелине сделают операцию.

Повезло.

Справа от меня сидит Захар, чуть дальше, развалившись в кресле, Тимур, они не разговаривают друг с другом с самого дома. А еще у одного разбита губа и ссадина на скуле, а у другого рассечена бровь и синяк на левом виске.

— Ваша вода, что-то еще?

— Нет, не нужно.

— А вам? — бортпроводница снова улыбается, обращается к Захару, тот даже не смотрит на нее, читает какие-то бумаги, хмурит брови.

— Принеси кофе, и покрепче.

— А мне виски, и тоже покрепче, — это уже Тимур, но смотрит на меня, подмигивает, улыбается, но тут же морщится от боли, трогает пальцами разбитую губу.

Не знаю, как назвать их поведение и то, что случилось в доме утром. Я была так счастлива, что могу полететь к дочке, что увижу ее, буду рядом хоть несколько дней. И мне все равно, какие дела происходят вокруг, это меня не касается, я мало что понимаю, да мне и не говорят.

После откровенного секса с Захаром и его слов не знала, за что браться, все валилось из рук.