Бандитская губерния

Ведь он предложил мне только добро старухино домой унесть и там припрятать, не более…

— Хорошо, мы это учтем, — сказал Виталий Викторович.

— Да уж, пожалуйста, учтите, — немного успокоился Калмыков. — Так вот. Конечно, дело это мне было не по душе. Но что делать, коли сродственник помочь просит. К тому же выпивши я тогда был, вот и согласился. — Иван Ерофеич печально повесил голову: — Э-эх, кабы загодя зна-ать…

— Не отвлекайтесь, — сделал ему замечание Песков.

— Ага. Согласился я, стало быть. Тем более он говорил, что сам все сделает, а мне только добро забрать да уйти.

«А когда ты сделать все это думаешь?» — спросил я.

«А завтра, ближе к ночи. Приходи, — говорит, — завтра поближе к полуночи, когда постояльцы угомонятся. Калиточку я тебе загодя отопру. А старуха все равно ложится поздно…»

Я хмельной уже был, только головой согласно махнул. Ушел он, а я спать лег. А когда проснулся — вспомнил, что надо делать, и забоялся: а вдруг повяжут. Конечно, спрятать ворованное — не самому своровать, но все равно — арестантские роты, верно? — Калмыков посмотрел на Пескова.

— Верно, — охотно подтвердил Виталий Викторович. — Продолжайте.

— Ну что, дождался я кое-как позднего вечера, пошел. Калитка, как и говорил Ефимка, была не заперта. Я открыл ее и вошел во двор. А калитка так скрипнула протяжно, будто застонала, меня аж мороз по коже пробрал. Щас, думаю, вернусь, и наплевать мне на обещание, племяшу даденное. Едва сдержался, чтобы не уйти… — Калмыков вздохнул и с сожалением покачал головой: — Эх, кабы зна-ать… Ну, прошел я двором к черному ходу, он тоже был открыт. Поднялся на второй этаж, в кухню, а там Ефимка сидит, меня дожидается.

«Пришел?» — спрашивает.

«Пришел».

«Ну, пошли тогда…»

Подошли мы к старухиной двери. Он постоял немного, а потом стучаться стал. Старуха из-за двери спросила:

«Кто?»

«Это я», — ответил Ефимка.

Она открыла. Ефимка ворвался в раскрытую дверь и стал ее душить. Я опешил. А он стоял и душил ее, зажав ладонью рот и нос. Скоро старушка обмякла, и он стал опускать ее на пол.

«Ты чего сделал? — спросил я. — Ты же убил ее!»"

"«Молчи, так надо, — ответил он. — Делай все так, как я буду тебе говорить, и никто ни о чем не догадается».

«Не буду, — отказался я. — Мы так не договаривались».

«Тогда пойдешь вместе со мной на каторгу, потому что ты — мой подельник, — заявил он. — Ты теперь соучастник убийства — понимаешь?»

Я очень испугался. — Калмыков посмотрел сначала на Воловцова, затем на Пескова, ища сочувствия. Именно так смотрел вчера на допросе Ефимка, когда говорил примерно то же самое. Но ни в глазах Ивана Федоровича, ни во взгляде Виталия Викторовича отставной солдат сочувствия не отыскал… — И стал делать все, что он мне говорил.