Бандитская губерния

 — Да я щас тебе за слова таковские зенки бесстыжие твои выцарапаю!

— Чево? Это у меня зенки бесстыжие?! Да ты сама стыд весь давно растеряла в мужиковых-то постелях… — Поднявшись на носки, женщина с колючими глазами выкрикнула так, чтобы все слышали: — Курва слободская!

Явно затевалась бабья драка — мероприятие, жалости не знающее и в последствиях непредсказуемое…

— Так ведь грех это, самосжигаться-то! Это ж все равно что повеситься, — услышал Воловцов из другой группы любопытствующих, собравшихся возле особняка Марьи Степановны Кокошиной. — Или утопиться…

— Не-е, это хужее…

— Верно. И страшнее…

— А может, она случайно облилась керосином. И воспламенилась… — задумчиво проговорила молчавшая до того средних лет женщина.

— Да, говорят, лампу заправляла незатушенную и облилась случайно. А огонь на нее и перекинулся. Старая все же была, подслеповатая, растерялась. А может, сомлела от угарного газу. Вот и сгорела заживо…

— Да какая старая, пятьдесят восемь годков всего ей было! — продолжала возмущаться женщина с колючими глазами.

— А кто говорит про лампу? — снова послышался ядовитый мужской голос. — Небось все сплетни бабьи…

— Ничего и не сплетни, — теперь уже полным басом произнесла высокая женщина с усиками. — Это Наташка-поденщица сказала. Видела она лампу эту. И что сталось с Марьей Степановной — тоже своими глазами видела…"

"— Тоже мне, знаток авторитетный нашелся — Наташка-поденщица. Видела, вишь ли, она. Да ни хрена она не видела…

— Да нет, сосед, сказывают, что и правда видела. Она ж вместе с Ефимкой и этим здоровущим городовым в комнаты-то кокошинские входила. Вот бы тоже глянуть на угольки-то, что от Марьи Кокошиной осталися…

— Да что вы такое говорите, побойтесь Бога!

— А что? Ее уж не вернешь… И ей теперя все равно: смотрит кто на нее иль не смотрит…

— Послушай, Вань, — просяще посмотрела на племянника тетка, — ты бы сходил туда, разузнал бы все, что там случилось. Марьюшка мне подругой лучшей была, да и у нее никого ближе меня не было. Сын ейный в Петербурге служит, муж помер давно… Сходи, а? А то одни сплетни, неясно ничего…

— Ну, тетушка. Чуть позже ты все узнаешь, — не очень твердо ответил Воловцов.

— Да когда — чуть позже-то? Полицейские ничего не скажут, не положено им такое говорить, — возразила тетушка.

— На суде все узнаешь, — отвел глаза в сторону Иван Федорович.

— На суде?! — ахнула Феодора Силантьевна. — А сколь его ждать, ты знаешь? Полгода? Год? Ну, сходи, Ваня. Тебя же пустят…

Воловцов покорно опустил голову: худо, когда помирают близкие. Да еще так, живьем в огне. А может, не живьем? Может, сначала укокошили старушку, а потом подожгли, дабы замести следы?

В нем проснулось любопытство следователя, мозг заработал в привычном режиме.