Бандитская губерния

— Благодарю вас, — произнес Воловцов и осекся, поскольку невольно взглянул на Кокошина, бледного, как свежевыстиранное полотно. — Вам плохо? — спросил он, обеспокоенный видом Владимира Игнатьевича.

— Да, мне нехорошо, — ответил Кокошин, расстегивая ворот сорочки.

— Может, присядете? — предложил Песков.

Кокошин кивнул и сел в кресло возле стола, уставившись на обгорелые доски пола.

— Был пожар? — с трудом разлепил он губы.

— Был… — Песков не знал, что ответить, только добавил: — Небольшой.

— Вы расскажете, как все произошло? — спросил Кокошин после паузы.

— А вы готовы выслушать? — посмотрел ему прямо в глаза Иван Федорович.

— Да, — нетвердо ответил сын Марьи Степановны.

— Нет, вы не готовы, — покачал головой Воловцов. — Может, позже?

— Нет, сейчас, — уже твердо произнес Кокошин.

— Хорошо, — согласился Иван Федорович. — Видите пространство возле стола между сгоревшими половыми досками?

— Да, — не сразу ответил Владимир Игнатьевич.

— На этом месте лежала ваша матушка, — как можно мягче сказал Иван Федорович.

— Она… сгорела? — Кокошин уронил голову и заплакал.

— Ее сожгли, — жестко, даже с ненавистью, произнес Воловцов. Конечно, жесткость эта и ненависть предназначалась вовсе не для сына несчастной старушки, а тем, кто это сделал.

— О, Боже…"

"Все трое молчали несколько минут. Потом, когда Кокошин немного успокоился, Воловцов снова заговорил:

— Нам бы хотелось, чтобы вы взяли себя в руки и, по возможности, спокойно и основательно осмотрели вещи вашей матушки на предмет похищения. Имелись ли у нее деньги, драгоценности?

— Нет, драгоценностей у нее не было, денег особых тоже. Ну, может, рублей пятьдесят-семьдесят на текущие расходы. Все драгоценности, которые у нее были, она продала уже давно и вложила в процентные бумаги. И деньги, получаемые от сдачи комнат в доме, она тоже вкладывала в процентные бумаги.

— А где она хранила эти процентные бумаги? — спросил Песков.

— В сундуке под кроватью, — ответил Кокошин.

— Вы можете нам их показать? — попросил Песков после того, как переглянулся с Воловцовым.

— Да.

Кокошин встал с кресла, прошел за ширму, встал перед постелью матушки на колени и, откинув покрывало, вытащил из-под кровати сундук. Бережно открыл его крышку, какое-то время смотрел на белье, наполовину заполнявшее сундук, а затем повернул голову в сторону следователей и срывающимся голосом произнес:

— Здесь, в сундуке, лежала шкатулка, матушка держала в ней процентные бумаги и деньги. В нее же она положила серебряные часы, которые я подарил ей в прошлом году. Только шкатулки здесь нет… — Закрыв лицо руками, Владимир Игнатьевич беззвучно заплакал. Плечи его ходили ходуном.