Ты не сбежишь

То, что он отпил глоток ещё не значит, что там ничего нет. Но меня больше тревожит, что нужно прикоснуться губами к трубочке, к которой прикасался он.

– Влад, – продолжаю смотреть ему в глаза, но не могу сдержаться и всё же сглатываю. – Я не хочу какао. И не хочу здесь находиться. Я хочу домой. Отпусти меня.

Эмоции сдавленным криком клокочут в горле, но говорю я спокойно. Как говорят с ребёнком, который не хочет отдавать чужую игрушку.

– Чего ты боишься? – он откидывается на спинку и сцепляет руки на животе.

Понимаю, что он делает – зеркалит меня, мой тон, интонацию, заданные разговору. Издевается.

– Тебя.

– Почему?

Он серьёзно спрашивает?

– Потому что ты меня пугаешь.

Миксаев усмехается и смотрит куда-то в сторону. А потом резко возвращает взгляд, пригвождая словно бабочку к стене.

– Пей.

Его тон меняется. Обдаёт морозом. Голос вибрирует такими нотами, что я невольно захлёбываюсь воздухом. В микрофон он звучит совсем иначе – волнующе, будоражаще, разными оттенками, вызывающими желание слушать и слушать. Сейчас – режет и хлещет."

"Я глубоко втягиваю воздух носом и прикасаюсь губами к трубочке, тяну этот дурацкий какао, который оказывается горячим и вкусным. Замечаю, как Влад подаётся немного вперёд, задерживается ещё более потяжелевшим взглядом на моих пальцах, сжавших трубочку, но потом снова смотрит в лицо.

– Пей и слушай, Лера. Это случится. В машине я сказал тебе правду, и ничего не изменилось, – я застываю от того, что эта игра в радушного хозяина так резко закончилась. – Ты моя. Бегай – не бегай, я возьму тебя когда захочу, где захочу и как захочу.

Столбенею от такой лобовой откровенной похабщины. Не то чтобы Миксаев и до этого пытался это завуалировать, но сейчас он выкладывает это так, словно ставит печать на лоб.

Если бы кто-то посмотрел на наш разговор как на немое кино, без звуков, без слов, то подумал бы, что парень и девушка просто пьют какао и мило общаются. Потому что всё это: это дурацкое какао, наш разговор, эти жуткие слова, что он швырнул мне в лицо – какой-то сюрреализм.

Мне бы сейчас и продолжить молчать, внутренне считая про себя секунды, пока ему наскучит и он выставит меня за дверь. Но внезапно я чувствую внутри обжигающую вспышку злости.

– Да кто ты нахрен такой? – тоже подаюсь к нему немного вперёд. – Больной совсем?

Планку сорвало, и я уже готова ко всему. Кто-то скажет – самоубийца. И будет прав. Я и сама уже жалею о порыве, когда вижу огненный отблеск в дьявольских глазах. Но внезапно Миксаев улыбается.

– Даже справка есть. Показать?

Качаю головой и, выбросив трубочку, залпом выпиваю долбанное какао. Точно последнее в моей жизни. Ставлю на стол со стуком кружку и спрыгиваю со стула.

– Мне пора, – иду за пальто к кровати. – Открой дверь.