Забывший имя Луны

По прежнему диким зверем рыскала она по лесу, бесстрашно взбиралась на самые верхушки вековых деревьев и часами качалась на тонких, грозивших обломиться ветвях. Или, сбросив рубаху, прямо с ветвей прыгала в пруд и долго, задержав дыхание, сидела на дне, широко раскрытыми глазами разглядывая суматошную водяную жизнь. А то, зажав в руке тлеющую головешку, цепляясь босыми ступнями, взбиралась на дупляные стволы и, засунув в древесную сердцевину тонкую смуглую руку, извлекала на свет душистые, сочащиеся темным медом соты.

Так текла ее жизнь, и она не знала ей края, не ведала ее цели и смысла. Старичок Ручейник, да незаметный, похожий на мшистый пенек лесовичок Онеша были ее единственными друзьями и собеседниками.

Люди редко заходили в лес. Собирали грибы и ягоды по закраинам да на старых вырубках, вязали хворост, торопясь уйти из леса до темноты. Дурной славой был славен лес, и лишь изредка залетали в него шальные охоты на пенных конях, со звонкими рогами. Возвращались иной раз с богатой добычей, и тогда долгими зимними вечерами, переиначивая и добавляя для красы, вспоминали и смаковали охотничьи подвиги, а то и терялись в лесных глубинках и закраинах, и тогда даже на погребальный костер нечего было положить неутешным родичам.

К людям, так походившим на нее, Врану не тянуло. Ей казалось, что она все знает про них. Иногда она выходила на окраину леса, к деревням, и наблюдала за людьми. Они целыми днями копались на своих клочках земли, ухаживали за скотиной, возились во дворах. Изредка собирались на улицах, пели, плясали, водили хороводы.

– Скучно у них, – думала Врана и только тоскливые, протяжные девичьи песни чем-то тревожили ее.

Как-то ранней осенью шли большие дожди и небывалый осенний паводок размыл-затопил прибрежную нору, укрывшуюся под корнями могучей старой ивы. Четверо большелобых сосунков-волчат жили в ней. Прислушиваясь к гулу дождя, они поднимали мягкие еще, бархатные уши и со страхом смотрели на воду, медленно, но неотвратимо вползавшую в их убежище. Загремел гром, полыхнула молния, завизжали от страха волчата, рванулись к выходу. Закружила, понесла их взбесившаяся река, заглушила их крики.

А далеко от реки, задыхаясь, сбивая лапы, бросив на бегу зайца-добычу, тенью неслась по грозовому лесу почуявшая беду мать-волчица. Тяжело поводя боками, клацая пастью взлетела на последний пригорок. И сразу же поняла: опоздала. Внизу кружил, ломал попавшие в него стволы и сучья мутный, безжалостный ко всему живому поток. Мать-волчица подняла к небу мокрую от дождя и слез морду и завыла, вторя реву ветра и шуму воды.