Ближе, бандерлоги!
Самолет с надписью СССР на борту приближается к точке невозврата. Но все еще есть надежда, что неотвратимо работающий абсурдный маховик государственной катастрофы можно остановить. …Если не благодаря воле вождей, то сопротивлению боевых офицеров. Вслед за новыми словами — перестройка, гласность… — в Прибалтику с запада на землю слабеющей красной империи пришли новые люди. Кто они?.. В эфире все еще звучат бравурные официальные марши! Но струны офицерской гитары в «последний раз рыдают», отправляя Мазура в «последний по приметам рейс».
На носу красовалось давно и широко известное в узких кругах пенсне, объявлявшееся либо в часы отдыха, либо тогда, когда дела шли отлично — а сейчас они именно так и шли. В конце концов, революционный матрос вполне мог носить и пенсне — чего они только для форса не носили…
Отложив гитару, Лаврик потянулся:
— Если учесть еще…
— Тихо! — тихонько гаркнул Лихобаб, кошкой бросаясь к телевизору, до которого ему было ближе всех, моментально врубил звук едва ли не на полную. Внезапно (на несколько минут раньше, чем говорили) «прожекторист» исчез с экрана, вместо него появилась известная всей стране белокурая дикторша — на сей раз без своей обаятельной улыбки, строгая и серьезная на вид:
— …Президента СССР, Генерального Секретаря ЦК КПСС товарища Михаила Сергеевича Горбачева по поводу вчерашних событий…
Они замерли, обратились в слух. Мазур поймал себя на том, что едва не облизнулся непроизвольно.
Появившийся вслед за ней президент-генсек заговорил. Чем дальше, тем больше у Лаврика с Лихобабом вытягивались лица — и Мазур прекрасно знал, что выглядит сейчас точно так же, словно из-за угла пыльным мешком ударенный… Ни разочарования, ни удивления, попросту отрубило все мысли и эмоции, он не хотел верить ушам, но приходилось, и он совершенно точно знал, что это не сон и не галлюцинация…
Пятнистый, по своему обыкновению безбожно путая ударения и коверкая порой слова, разводя руками и пожимая плечами, сокрушенно, с видом детской невинности повествовал о том, что все случившееся вчера у башни и телецентра, произошло без его ведома, что он ни о чем не знал заранее, представления не имел, что это чья-то самодеятельность, если не сказать больше, — происки врагов перестройки, каковые происки будут в самом скором времени пресечены, разоблачены и наказаны, а он сам, особо подчеркивалось, понятия ни о чем не имел, не говоря уж о том, чтобы отдавать какие бы то ни было приказы, — в чем его, конечно, попытаются злонамеренно обвинить затаившиеся партократы, помянутые враги перестройки и прочие противники демократии…
Президент-генсек давно уже исчез с экрана, там снова заливался соловьем «прожекторист» — а они так и сидели, ссутулившись, не в силах найти слов. И ни словечка о прямом президентском правлении, которое было обещано…
Первым опомнился Лихобаб. Он метнулся к телевизору, выключив его с таким напором, что едва не хрустнула клавиша под большим пальцем. Схватил стакан, не глядя, запустил в угол жалобно зазвеневшую ложечку, одним махом выпил половину, выпустил длинную тираду высокопробной боцманской матерщины, выдохнул яростно:
— Продал! Как тогда, в Тбилиси… — и отпустил уже исключительно в адрес Меченого с дюжину слов, какие вытерпел бы не любой забор.
