Боги, пиво и дурак. Том 7

 — Но, если не хочешь — не надо. Просто отойди в сторону. Не вмешивайся. Ничего не предпринимай. И лошадь умрет сама.

Я взорвался.

— Некуда мне отходить! Понимаешь? Я не могу проиграть!

— Говорю же — это неизбежно.

— Нет. Нет, это не так! Потому что в самом крайнем случае всегда можно перевернуть доску!

И я, чуть отодвинув Оракула от его стола, направил энергию в руки и, ухватившись за край тяжелого стола, опрокинул его нахрен. Кости на полу жалобно хрустнули. Еда рассыпалась в разные стороны.

Оракул не проронил ни слова. Просто смотрел, чуть наклонив голову вбок.

— Вот так. — сказал я, отряхнув руки. — Разрушить все условия и снести переменные! Одним махом. И нет тебе ни приборов, ни блюд. А гости, если даже припрутся, останутся голодными. Черт знает, к чему это приведет. Но попытаться-то можно?

Я вернул стол на место.

Оракул задумчиво провел ладонью по его пустой поверхности. И в первый раз улыбнулся.

— Убрать переменные. Создать хаос.

— Да!

— Тогда я, кажется, знаю, как перевернуть доску. Нужно просто объединить две игры. Ту, в которую втянут ты, и ту, которую хочу сыграть я.

Он снова взобрался на стол с ногами и похлопал рядом с собой, приглашая меня присесть.

— Интересный вариант. — сказал он. — Но у этой возможности есть одно важное условие. А именно — время.

— В смысле?

— Поздно что-либо делать, когда пир уже сам по себе закончился. Никакого проку. Только битая посуда. Врата должны вырасти быстро. Сумеешь?

Я присел на край стола.

— И сколько у нас времени?

— Мало.

— Месяц, два? Неделя?

— С каждым днем шансов успеть все меньше. Но врата должны вырасти. Только тогда ты сможешь перевернуть доску.

— Как?

— Вернуть память Сототу.

— Восстановить великому зодчему потерянные воспоминания?

— Почему потерянные? — возразил Оракул. — Ничто из того, что случилось после появления меня, не может потеряться. Все во мне. Я созерцаю. Вижу и помню. Но мне нужен биологический носитель. Мозг. Твой. Или… — он указал рукой на Лидию, как ни в чем не бывал игравшую косточками и черепами. — или ее.

— Не вопрос, используй мой!

Оракул недоверчиво хмыкнул.

— Сотни тысяч лет памяти. Созидание. Разрушение. Создание понятий. Понимание созданий. Все это будет спрессовано и сжато внутри твоей черепной коробки. А потом развернется, уничтожая все остальное. Все лишнее. Сотот поглотит эту память, и больше ничего не останется. Тебя устраивает?

— Эмм… — почесал я затылок. — Может, тогда лучше в какую-нибудь твою птичку эту память засунем?

— Может, — кивнул Оракул, и глаза его по-детски заблестели. Он сделал жест рукой, и одна из пташек, позвякивая бубенчиками на поясе, приблизилась к нам.

— Покажись, — потребовал Оракул.

Птичка сняла перчатки с когтями.