Бох и Шельма

Князь отправил дружинника смотреть дальше.

Скоро, но не очень скоро, вдали сызнова завопили – и опять через некоторое время смолкли. Загадку объяснил другой дозорный. Он видел, как перед изготовившимися к сече ратями поскакали на поединок два конных ратоборца, наш и ихний. Все, конечно, давай глотку драть. А эти понеслись прямо друг на дружку. Столкнулись со всего маху. И легли оба, прямо вместе с конями, не поднялись. Тут крик и оборвался.

Ускакал.

Сразу после этого из разных мест загудели трубы, земля будто вдохнула или ахнула своей широченной грудью, закряхтела, замычала, сдерживая боль, – и мучительный этот звук уже не умолкал. Что-то скрежетнуло, грохнуло.

– Сшиблись! – воскликнул князь, вскакивая на ноги.

К нему подошел Сыч.

– Княже, слухачей бы на тот берег послать. В дубраву. Не ровен час выскочат поганые врасплох, из пушек пальнуть не поспеем.

– Выскочат они, как же… – Голос у Глеба срывался. – Сейчас всё решается там, на поле. Грудь в грудь. Глаза в глаза. Выдержат наши или побегут. Будь прокляты твои пушки, купец! – Это уже Шельме. – Кабы не они, бился бы я со всеми!

Пнул сапогом прибрежный камень, зашиб ногу, запрыгал на другой. Потом, не совладав с горем, прикрыл лицо ладонями и зарыдал.

Пользуясь тем, что князь горюет, ни на что не смотрит, Сыч подозвал двоих мужиков пошустрее, послал на ту сторону: одного левее, другого правее.

– Своеволифь, мельник? – неприязненно прошепелявил Бойка. – Ифь, воли взял.

Сыч на него и не посмотрел:

– Поди-ка к своим бездельникам, не мешай.

Дружинники и правда просто стояли или сидели, полностью снаряженные к бою. Иное дело крестьяне – те без работы не привыкли. Сейчас, по приказу Сыча, насыпали в свои неразлучные мешки землю, укладывали за бомбастами плотной стенкой.

– Зачем это, Федорыч? – спросил Шельма, прислушиваясь к рыку дальней сечи. Тот стал ближе. Или показалось?

– От стрел прятаться, – коротко ответил мельник.

– Так князь говорит: не нагрянут татары?

– Береженого Бог бережет.

Из-за поворота реки галопом вынесся гонец.

– Татары ломят! Наши гнутся! – крикнул издали и повернул обратно.

Смерды замерли. Сыч на них рявкнул:

– Что стали? Рой землю, сыпь!

Задвигались.

Опять примчался дозорный.

– Беда! Великокняжий стяг упал!

– Там будь, там! – махнул ему Глеб. Его лицо прыгало, губы были искусаны.

Ускакал.

И тут же – едва разминулись – появился второй:

– Поднялся стяг! Пятятся, но бьются!

И так было еще не раз. То плохая весть, то совсем плохая. Хорошей гонцы не привезли ни разу.

Теперь уже сомнений не оставалось: шум сражения медленно, но неотступно приближался. Русское войско под ордынским натиском гнулось, отползало к Дону. Вот-вот побегут – тонуть в реке, пропадать под татарскими копытами.