Агония

Они просто не знают, какой у меня Шамрай… — Освободила руки, вытащила из кольца, в которое он, обняв, сковал ее. Сжала плечи, вцепляясь в них до боли пальцами, вспоминая снова, как однажды его потеряла. Потом нашла — равно, что снова потеряла. — Большой и сильный… рычащий… как медведь… — чуть вдавливая ногти в кожу, провела по предплечьям, покрытым темными волосками. — Я не знала, что делать, не знала… — разоткровенничалась, забыв, что не все свои мысли озвучила, и Вадим, возможно, не поймет, о чем она пытается сказать.

Это сейчас, перемолов все сомнения, бросив Владика и начав новую жизнь с Шамраем, знала, что поступила правильно. Когда за ночь сблизились, как другие и за год не могут, уверилась, что шагнула в верном направлении. Сейчас легко могла сказать: да, нужно было уходить от Реймана сразу, — а тогда такой уверенности не было. Появление Вадима ее ошарашило, она же всерьез думала, что они больше никогда не увидятся.

— Если бы ты сразу рассказала мне про травматолога, тебе бы и придумывать ничего не пришлось. Я бы сам все придумал.

В ответ на этот укор она лишь поджала губы и обхватила ладонями его лицо:

— Ты тогда был пострижен короче, и бороды у тебя не было.

— Угу.

— Это ты без меня одичал. И озверел… Да?

— Конечно. Сейчас снова начну стремительно приобретать человеческий вид.

— Поцелуй меня, как в первый раз, — вдруг шепотом попросила она.

Шамрай улыбнулся:

— Как в первый раз уже не получится.

— Почему?

— Потому что, тогда я деликатничал, а теперь не буду. — Но поцеловал нежно. Не подавляя и не настаивая, с мягкостью, со свободой на дыхание.

Регина улыбнулась, еще не отрываясь от его губ, и он поцеловал еще раз — ее улыбку.

— А говорил, что не получится…

Получилось. Точно, как в первый раз. И если сейчас охватившее возбуждение от мягкого и легкого прикосновения было понятно, то тогда она ничем не могла его для себя объяснить. Как и токи, бьющие по рукам от желания прикоснуться к нему, обнять, потрогать.

— Не буду, говорит, деликатничать, — сипло сказала она, и Вадим вздрогнул.

От возбуждения. Узнавал эту нотку. Хрипотцу в тоне. Словно легкий шорох, шелест. Между слов примешался, между звуков.

— Не буду… никогда больше в жизни… не буду… — И у самого голос сел, ослаб, угасая еще где-то на уровне горла.

Как обещал, неделикатно повалил ее на спину. Так же неделикатно — быстро и нетерпеливо — содрал с нее одежду и белье. Сжал руками талию, двинулся вверх, по ребрам, чуть вдавливая ладони в кожу. Поцеловал долгим, сладким, сводящим с ума поцелуем и стал языком слизывать-считывать следы от собственных губ и пальцев, которые остались на ее коже после вчерашней ночи. Зализывал синячки, касался красных пятен, и снова напряжение на все двести двадцать. Подкожно и внутривенно.