Черный тополь

– Не было у вас никакого договора! – утвердил Вихров. – И какой может быть договор, когда вы член колхоза? Мы же вас не отправляли в охотничество.

– Как не отправляли? – уцепился Михей. – Вот Павел Тимофеевич пусть подтвердит: само правление, когда он, значит, хозяином был, разрешало нам работать для промысла.

– Кто разрешал? – опешил Лалетин.

– Да ты же сам и разрешал.

– Я?"

"– Апроська, позови Нюську. Пусть она скажет.

Павлуха обалдело уставился на Михея.

– Как же Нюська может знать, что я говорил, если она грохота пушки не услышит?

– Нюська-то? – Михей облегченно перевел дух, почуяв слабинку наступающей стороны.

 – Ты, кажись, засматривался на Нюську-то, Павлуха. Аль запамятовал? То-то и оно! Разговор имел с ней. – И, глянув на Степана, заискивающе пояснил: – Сколь раз вел с ней собеседование. Она ему говорит, а он ей на бумажке ответы пишет. Вот на бумажке ейной ты и написал, что, ежели, мол, Михей Васильевич промышляет охотой, то правление колхоза не против охотников. Для охотников тайга – плацдарма. А теперь, што жа, в обратную сторону? Ишь как! Бумажки-то я еще вечор подобрал с твоими записями на вопросы Нюськи. Хотел вот показать Егорычу, что, значит, не по своему норову ударились мы в тайгу. По закону! Как ты был власть колхозная – ты и разрешения давал. А што дело у вас расклеилось с Нюськой, так здесь моей вины нету.

Лалетин, потупя голову, молчал. Он здорово влип! Как же он не предусмотрел уничтожить те записки?

– Спомнил? – сверлил басок Михея.

Павлуха выцарапывал из уголка глаза сорину, морщился.

– Где там запропастилась Апросинья? – засеменил Михей к крыльцу.

– Ты што же, Егорыч, делаешь с нами? – напомнила о своем существовании старуха.

 – Я ить довожусь тебе сватьей.

– Ясен вопрос? – спросил у Степана Вихров.

– Все ясно, – заговорил Степан. – Человек спиной повернулся к социализму, ко всей Советской власти, какие могут быть разговоры?

С крыльца избы, по-молодому прыгая через ступеньки, летел Михей с «пустяками Павлухи». Передал пару бумажек Степану, хитро сощурился.

Вот что прочитал Степан в первой бумажке:

«Нюсечка, напрасно волнуешься. Отец и брат твой – охотники самые первые. Их дело таежное – пусть живут. А если ты дашь согласие быть моим другом жизни, – простору хватит для всех нас.

После перевыборов я займу должность начальника участка леспромхоза. Или пошлют меня директором совхоза. Как скажешь, так и жить буду. А не говори, что мои слова про любовь одни пустяки. Я бы тебе день и ночь писал про любовь».

Степан поморщился, будто хватил ложку тертой редьки.

На другой записке было написано:

«Зря волнуешься, Нюся. Мало ли чего не треплют по деревне. Я председатель и никакого протеста не имею против Михея Васильевича. А бабьих сплетен никогда не переслушаешь.