Чёрный всадник

Вся комната была завалена старым хламом, дровами, сушёными опятами, дикими грушами и кислицами. В одном углу, отгороженном толстыми сосновыми поленьями, темнела изрядная груда желудей. Всюду по стенам висели пучки красной калины и разных трав.

На скрип двери старушка оглянулась, но не тронулась с места, выжидательно глядя на незнакомцев.

— Добрый вечер, мать! — поздоровались казаки.

— Дай боже здоровья и вам, детки! — прошамкала она в ответ. — Я думала, на этом свете уже и нету никого, ан, люди есть.

— Есть люди, бабуся, — сказал Палий. — А вот в вашем Фастове — негусто.

Кроме вас вот, — кивнул он на печь, — пожалуй, больше никого?

— Больше никого… Осталась одна я с внучатами. А если правду сказать, с чужими сиротами. Бродили по пожарищу… Настеньку тут подобрала, а хлопец сам прибился.

— Не прибился, а пришёл, — отозвался с печи мальчонка.

Все повернулись к детям. Девочка лет семи в смущении опустила большие чёрные глазки и шмыгнула в закут, за дымоход. А мальчик, которому можно было дать лет десять или одиннадцать, смело смотрел на незнакомцев из-под соломенно-светлой чёлки.

— Как же тебя звать, парубок? — спросил Арсен, протягивая руку, чтобы погладить мальчонку по голове.

Но тот отклонился и солидно ответил:

— Звать меня Михась. А по фамилии Цвиль.

— Ясно. Михайло Цвиль… Откуда ж ты родом?

— Из Черногородки… Слыхали?"

"— Это та, что на Ирпине? — спросил Палий. — Прочная крепостца!

— Была прочная. Да одни стены остались. А от села — головешки…

— И ни одного человека?

— Да нет, когда я уходил разыскивать в Фастове своего дядьку Василя, то в Черногородке трое ещё жили — бабушка Мокрина с Марийкой и Мелашкой… Они и меня звали к себе, но у них и у самих нечего было есть… Зачем им лишний рот?

Михась говорил, как взрослый.

От этого страшная, жестокая правда становилась ещё более жуткой. Казаки сжали зубы. Спыхальский выругался:

— Пся крев, до чего довели народ! Вшистко разорили, вшистких уничтожили…

Палий тяжело опустился на топчан за печью, склонил голову, закрыл лицо руками и долго сидел так неподвижно. Никто не нарушал гнетущую тишину. Только бабуся двигала рогачом в печи, доставая горшочек, из которого пахло грибами.

Когда же Палий опустил руки и поднял голову, все увидели, что его лицо — мокрое от слез, а глаза светятся каким-то странным огнём, которого раньше никогда в них не было…

— Друзья, не удивляйтесь моей слабости… Сейчас я плакал по тому, чего не вернёшь, и по тем, кого не вернёшь… И я клялся сам себе беспощадно бороться, пока сил хватит, с врагами заклятыми. Бороться, чтобы спасти хотя бы то, что ещё возможно спасти. Жизнь и будущее деток этих.