Дама в автомобиле, с ружьем и в очках

– Но зачем? Может, и в самом деле кто-то вас разыграл – только не я, – но почему вы так дотошно в это вникаете, землю носом роете и…

– Я не рою землю носом.

– Ну, пардон. Вы звонили в Жуаньи и примчались сюда только ради моих прекрасных глаз. Мне бы, конечно, было очень лестно. (Пауза.) Лучше расскажите-ка начистоту, что все-таки происходит?

Я пожала плечами и не ответила. Поскольку я ничего не ела, он предупредил, что если я буду продолжать в том же духе, то в один прекрасный день мне можно будет ребра пересчитать, и заказал для меня кофе. Мы молчали до тех пор, пока толстуха в черном не принесла кофе.

Он сказал ей:"

"– Послушай, Ивонна, постарайся побыстрее дозвониться до 05–25 в Жуаньи. А потом принеси счет, иначе Малыш Поль там мхом зарастет, он ведь поехал вперед.

Она ответила что-то неразборчивое насчет прогулок на природе и пошла к телефону. Я спросила Голливудскую Улыбку, зачем ему нужно звонить в Жуаньи?

– Есть одна мыслишка. Ваш механик, ваш жандарм – одни слова, сотрясание воздуха. Даже эта карточка в отеле в Шалоне тоже пустой звук, ведь вы ее в руках не держали. Вам могли нарассказать невесть что.

А вот пальто, забытое в субботу в Дё-Суар-лез-Авалоне, – это что-то реальное, настоящее. Танцевать нужно оттуда. И мы выясним, действительно ли оно ваше. И если оно ваше, значит, вы все насочиняли.

Один – ноль. Он говорил быстро, очень определенно, но теперь чувствовалось некоторое раздражение. Наверное, ему было обидно, что я от него что-то скрываю. Я спросила его тем же плаксивым голосом, ну просто бесплатный цирк:

– То есть вы хотите сказать, что вы допускаете – нет, не верю! – что допускаете вероятность, что эта женщина на дороге была действительно я? Вы что, думаете, я вас обманываю?

– Я не говорил, что вы меня обманываете, даже уверен, что нет.

– Значит, вы тогда думаете, что я сумасшедшая.

– Такого я тоже не говорил. Но у меня есть глаза, я смотрю на вас. Сколько вам лет? Двадцать четыре, двадцать пять?

– Двадцать шесть.

– Ну, в двадцать шесть руки еще не трясутся. Вы что, много пьете? Вроде нет, вы даже не притронулись к вину. Что тогда? В прошлый раз, когда мы встретились, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что у вас что-то пошло наперекосяк.

А теперь вообще полный завал… Только и всего.

Я не хотела плакать, правда не хотела. Я закрыла глаза, больше ничего не видела, изо всех сил зажмурилась, чтобы не потекли слезы. И все-таки заплакала. Он спросил встревоженным голосом, перегнувшись через стол:

– Вот видите, вы совсем на пределе. Что происходит? Раз я спрашиваю, то вовсе не для того, чтобы от вас отделаться. Я хочу вам помочь. Скажите, что все-таки происходит?

– Я не та женщина. Я была в Париже. Это была не я.

Я открыла глаза.