Лекарство от одиночества (СИ)

Если представить, что он всю нашу жизнь притворялся, значит, все хорошее, что в ней было – обман. А я не могу с этим смириться. С чем угодно, даже с тем, что он больше не мой… Но не с этим. К тому же я не верю, что отцовскую любовь можно так виртуозно отыгрывать. То, что Юра Мишку любил – факт, не поддающийся сомнению. Но теперь, когда он, не считаясь с нашими интересами, творит вот такую дичь, я уже ни в чем не уверена.

– Ты серьезно?

– Более чем, – шепчу я, сползая вниз по подушке. – Извини, Жор. Что-то мне нехорошо.

Тело и впрямь охватывает дикая слабость, меня будто качает на волнах.

– Твою мать, Эль, а когда ты планировала мне сказать, что у тебя температура под сорок? – врывается в уши Жоркин свирепый рык. Но мне не страшно. Я всем телом тянусь к его прохладной руке, накрывшей мой пылающий лоб.

– Все нормально.

– Ага. Как же.

– Мишка… – вдруг спохватываюсь я.

– Я за ним пригляну. Лежи.

Кто я такая, чтобы спорить с начальством? С чистой совестью возвращаюсь на подушку, позволяя забытью накрыть меня с головой. Здесь, в забытье, так хорошо! Здесь нет страха, нет боли, здесь ничего не надо решать и со стыда сгорать, потому что не оправдал возложенных на тебя надежд.

– Эля! Поднимись. Мне тебя надо послушать.

Подняться стоит всех сил. Наверное, поэтому стыда совсем не остается, когда Бутенко стаскивает с меня пропитавшуюся потом футболку.

– Мишка…

– С ним все хорошо. Сейчас обедать будем. Ты есть хочешь?

– Нет. Ничего не хочу. Извини, что все так… Я не хотела.

Даже сама не знаю, за что я прошу прощения на этот раз.

– Брось. Ты ни в чем не виновата. Хочешь, твоим родителям позвоню?

– Ни в коем случае.

– Ладно. Тогда дыши. Давай, глубокий вдох, выдох. Ты знаешь, как надо.

Горячего тела касается прохладная головка стетоскопа. Чувствую, как от холода соски помимо воли сжимаются в тугие горошины. Слышу, как тихо, но весьма забористо ругается Жорка…

– Хрипы? – деловито уточняю.

– Нет, хрипов я как раз таки не слышу.

– Тогда чего ругаешься? – мямлю, без сил сворачиваясь в клубок.

– Чего? И правда... Сейчас принесу таблетку. Не спи.

– Нет у меня таблеток.

– У меня есть. Жаропонижающее. Может, даже колоть придется.

– Не хочу укол! – капризничаю и опять проваливаюсь в вязкое забытье, но Бутенко принимается меня тормошить, чтобы я приняла лекарство.

– Мама!

– Мама приболела. Пойдем. Не будем ей мешать.

На этом я засыпаю. Сквозь сон чувствую, как меня обтирают чем-то холодным, вяло отбиваюсь, шарю в поисках одеяла, которое кто-то вырывает из рук.

– Садист!

– Нельзя тебе кутаться. Температура за сорок!

– Может, умру. Как было бы хорошо. Все проблемы махом решились бы.

– По жопе хочешь? – угрожающе рычит на ухо смутно знакомый голос.