Давай сыграем в любовь (СИ)

Лучше выбросить из головы всякую ерунду и заняться делом — учебой. Она-то мне пригодится, а не какие-то ванильно-амурные дела.

Поджимаю губы, слишком холодно. Пальцы ледяные, жутко некомфортно писать в такой обстановке. Проклятый старый корпус. Неужели так сложно было дать нам отгул или хотя бы поставить новые батареи?

И пока я мысленно сокрушаюсь на отсутствие тепла, на мои плечи неожиданно накидывают парку, словно плед. Поднимаю голову, встретившись с Соболевым, который остановился напротив моей парты.

— Что? — глухо шепчу сглотнув. А у самой аж бабочки в животе оживают от аромата его парфюма, которым пропитала мужская вещь. Стойкий. Цитрусовый. Жутко приятный. И почему-то такой родной. Безумно необходимый как воздух.

— Не мерзи, — бросает буднично Соболев, затем отходит дальше, к первому ряду. Он не садится со мной, и в целом, выбирают самую дальнюю от меня парту.

И я в очередной раз задаюсь вопросом: что происходит между нами. Со мной. С Русланом… А к вечеру мое непонимание лишь усиливается.

Глава 41

— Спасибо, — куртку Руслану я отдаю уже на перемене. Не хочу от него ничего принимать, да и лишние внимание привлекать. Народ, итак, поглядывает странно, вопросами задаются, шепчутся.

— Ерунда, — он жмет плечами, вешает парку на спинку стула и возвращается взглядом в телефон, словно меня нет — пустышка. От этого больно, словно кожу сдирают, но виду я подаю, конечно. Лишь губами кривлю и, расправив плечи, плетусь к своей парте.

Остаток дня Соболев ко мне не подходит, и даже в мою сторону не смотрит. Хотя он в целом и из кабинета особо-то не выходит, только пару раз, и то, потому что с кем-то говорит по телефону. Девчонки наши, те несчастные десять человек, из всего потока, на Руслана постоянно поглядывают, и нет-нет прихорашиваются. Одна даже мимо него проходит, и когда садится рядом с ним, у меня грудь будто огнем опыляет. Отворачиваюсь. Чтобы не видеть лишний раз, не накручивать себя.

Мы — никто друг другу. Не стоит об этом забывать.

Правда, по итогу с Соболевым никто из наших сидеть не остается, как сели, так и встали. Он к ним полностью равнодушен. Это по его пустому выражению лица читается, по глазам, в которых ни капли интереса. Холодные. Чужие. И это в какой-то степени меня, пусть и звучит глупо, радует. Проклятая ревность отпускает, позволяет спокойно дышать.

Когда заканчивается последняя пара, Руслан уходит первым, я же еще вожусь с рюкзаком. Язычок молнии заклинил, и от моих многочисленных попыток, он вообще срывается. А там между прочим четыре книги и тетрадки. Как с этим добром идти теперь — непонятно. Но я и тут не отчаиваюсь, накидываю на одно плечо рюкзак, открытой стороной к себе, чтобы можно было придерживать, и в таком виде выхожу в коридор.