Декрет для Ягодки

– Я завёл любовницу, даже несколько, так как в сексе мне отказали спустя пару недель. Были проблемы, ну по её словам. Я не хотел ребёнка и каждую встречу твердил об аборте, пока не поздно. Клава упиралась и рассказывала мне прелести родительской жизни. В итоге в один прекрасный вечер мы сильно разошлись, что я впал в бешенство, что она отказывается мне подчиняться. Я требовал вспомнить, как нам было здорово вдвоём, а она ответила, что здорово было только мне. Меня сорвало.

– И? – осторожно спросила Мира, когда я замолчал.

– Я изнасиловал жену, а в ночь у неё открылось кровотечение, ребёнка она потеряла.

– И в этот раз?! – нервно закусывая нижнюю губу, переспросила Ягодка.

Я больше не мог на неё смотреть. Её синие глаза меня убивали.

– Почти. Я получил свою куклу обратно, но сломанную. Сначала специалисты твердили, что это после потери малыша, нужно больше внимания и заботы, но я не мог. Сплавил заботы о психически больной жене своей матери со словами: «Ты посоветовала – ты и разгребай». Сам укатил на месяц в командировку за границу помогать отцу налаживать контакты.

– Ковальский, а ты крупная сволочь и эгоист.

Сглотнул слюну, зная, что мне нечего ответить на правду.

– Это ты ещё мягко выразилась. Я не вернулся через месяц. Решил учиться на юриста за бугром. Клавдии стало совсем плохо, и после попытки самоубийства её определили в лечебное заведение, а потом в пансионат для душевнобольных. Я оплачивал чеки и любые расходы, но к жене не ездил, понимая, что мне нечего ей сказать или дать, кроме материальных благ. Через полтора года я стал вдовцом, ей всё-таки удалось исполнить однажды начатое.

Мира молчала, а я боялся даже смотреть в её сторону.

– Я понял, что урод ещё до её смерти, но не знал, что изменить. Приехал к ней, но мы просто смотрели друг на друга минут пять, а потом я ушёл, сказав короткое «Прости». В эту же ночь её не стало, а мне передали записку с таким же коротким «Прощаю».

– Вы оба придурки, – сдавленным голосом прохрипела Ягодка.

Я резко развернулся в её сторону. Она плакала, но не как обычно плачут женщины – горько и навзрыд.

А тихо.

Синие глаза, полные слёз, которые просто стекали по бледным щекам против воли их хозяйки.

– Мира, – прошептал я, делая шаг в её сторону.

– Ой, отстань, Ковальский! Ты действительно моральный урод, а точнее, и ты, и твоя Клава. Два безмозглых придурка, которые из ничего сделали такое фенешебальное дерьмо, – зло прошептала Берсеньева, обхватывая себя за плечи, что стали мелко дрожать.

Мне стало страшно. Я не хочу повторить ошибку. И только не с Ягодкой. Её я себе точно не смогу простить. Клавдию я никогда не любил, а за Миру готов сам на себя руки наложить.