Дева в саду

Нашей жертвы оказалось недостаточно, и мы были наказаны: я утратил чувство допустимого, чувство такта… Заметь, Маркус, еще один парадокс: как часто слово «чувство» используют для определения вещей вовсе не чувственных. Это все проклятый антропоморфный мир. Дальше, дальше от всего антропоморфного! Кстати, есть способы вырваться из этого мира. Пишут о сексуальной магии, о разных ритуалах… Но опасность слишком велика, все так обманчиво… Погоди, о чем это я? Ах да, фургон! Понимаешь: я еду, а из переулка – он. Или на перекрестке дорогу перегородит. И водитель явно не из нашего мира: как демон в ангельском облике. Кожа на лице грубая, звериная, волосы золотые, явно поддельные. И он – существо это – то улыбается, а то будто угрожает, какие-то жесты делает, то ли манит, то ли гонит. Двусмысленно. Не знаю, как это толковать. А еще недавно под дверью лаборатории кто-то оставил молочную бутылку с кровью. Тут, конечно, тоже свой смысл – но какой?.. И постоянно наблюдают за мной. Постоянно лица в этих вот окнах, а тут сам знаешь, как высоко. Смотрят и не скрываются, улыбаются еще: знай, мол, что под наблюдением. А если занавески задвинуть, они внизу у лестницы висят и гримасы строят. И дыхание. Понимаешь, звук дыхания в комнате, словно тут рядом с башенкой вселенское легкое дышит. Вот видишь, и я тоже антропоморфно мыслю: конечно, там все не так. Там по-другому все…

Эту речь Симмонс произнес, как показалось Маркусу, с какой-то угрожающей интонаций, выделяя важные пункты ударами кулака по столу. Казалось, Лукас обвинял Маркуса в том, что он каким-то образом вызывает все эти явления или искажает их истинную суть. «Лукас сумасшедший», – подумал Маркус. Это было страшно, но не потому что безумный Лукас мог как-то ему повредить, а потому что с этой минуты по-иному вставало перед ним их общее прошлое. Ведь это он, Маркус, боялся сойти с ума. И неколебимо рациональный, совершенно вменяемый Лукас предлагал объяснение всему, что так его мучило. Они вместе переживали события, неведомые большинству: например, телепатическую передачу образов. Это значило, что они на одной волне (господи, какой ужас он говорил сейчас про проводки!), что их общий опыт – не бред. Теперь оказалось, что Лукас попросту сумасшедший, и Маркус снова остался один. Один на один с прежним своим ужасом: с лестницами, с водяной геометрией в сливе раковины, с рассеиванием, со световыми полями… Если же Лукас не вполне сумасшедший, значит они могли своими экспериментами вызвать гнев неведомых, но грозных внешних сил. Маркус всегда скептически относился к потребности Лукаса каждое видение и ощущение обряжать в красивые имена и снабжать историей. Впрочем, за скептицизмом скрывалось порой желание верить: ведь сам Маркус не знал ни красивых имен, ни славных историй.