Дева в саду

– У тебя от этих дел совершенно ужасный голос. Обо мне не волнуйся. Если не справлюсь с хозяйством, уеду к Антее. Я буду позванивать.

– Спасибо.

– Может, все и обойдется еще, – с ноткой сомнения сказала Фредерика. На том конце провода была черная пустота. Уинифред от усталости просто повесила трубку.

– Ну, как он? – спросил Александр.

– Ему хуже. Они сегодня домой не приедут.

– Что с ним такое?

– Она не сказала. Она мне вообще ничего не говорит. Не доверяет. У нее только он любимый сынок.

– Нельзя ее сейчас обвинять.

– Еще как можно! И я лично обвиняю! Я…

– Наверно, я пойду.

– Нет! Не уходи! Прости меня. Я всем действую на нервы, но это только потому, что сама не знаю, что мне делать. Я никуда не вписываюсь, я все делаю, чтобы меня увидели, а меня не замечают. Я согласна: сейчас это не важно. Важно то, что с Маркусом происходит, – не знаю уж, что там с ним такое… Но я так не могу. Я должна быть. Я не могу себя просто отменить.

– Перестань вертеться, ты не на сцене. Все, я пошел. Я не могу сидеть в доме твоей матери и думать о тебе, когда такое происходит.

– Не уходи! Останься. Мне страшно одной в этом доме.

– Останусь – и что мы будем делать? Я один раз обманул их доверие. Теперь еще раз? Нет уж.

Фредерика не желала ничего знать. Александр признавался в сомнениях, в слабости, в чувстве вины – это было гибельно и сладко. В ней росло опасное, невыносимо упоительное чувство власти над ним, над жизнью… От этого Фредерика сделалась искристой и безответственной."

"– Это просто дом. Кирпичи, цемент, кресла и прочее. Все это не твое и не мое – просто глупые вещи. Ты можешь взять меня в саду, на Замковом холме или здесь. Разницы нет никакой. Место не имеет значения, это просто… вопрос вкуса, эстетики. А любовь – не вопрос эстетики.

Александр, натура глубоко эстетическая, предпочел извиниться:

– Прости. Ты и так нервничаешь, а я еще добавляю…

– Не уходи. Пожалуйста. Как ни странно, мне действительно страшно одной в доме: какие-то нехорошие мысли… Останься хотя бы на ланч.

Александр остался. Они ели консервированную ветчину с консервированной морковью, какую-то свеклу в резком уксусе прямо из банки и черствый хлеб. Фредерика заметила, что еда препаршивая, с чем Александр согласился. Привыкнув к буйным излишествам Кроу, оба чувствовали, что неплохо было бы выпить. Но за выпивкой пришлось бы ехать в магазин, чего – под недреманным оком Дженни – им делать вовсе не хотелось. Вернулись в гостиную, и там на диване Александр обнял Фредерику, но все было не так, они оба состояли из каких-то странных углов, а ее к тому же свело от страха. Потом Фредерика опять осмелела и сказала, что, раз весь дом в их распоряжении, лучше пойти к ней в комнату.

– Нет, – сказал Александр. – Только не там.

– Это просто дом. Мой дом. Моя комната.