Дни нашей жизни

— Когда кто-то спрашивает меня о семье, я могу на ходу насочинять всякую чушь и так привык врать, что больше не краснею.

— А на родителей ты злишься? — спросила она.

— Когда как. Иногда я их понимаю. А иногда такое про них думаю, что самому страшно.

Я имел в виду те моменты, когда называл их «голубыми» и другими нехорошими словами. Но пояснять не стал.

Потом мы занимались абсолютной чушью: я рисовал свою злость в виде какого-то чучела, рассказывал, где в моём теле это чучело живёт и какое оно. Еле-еле дождался, когда час пройдёт. Родителям потом сказал, что всё было нормально.

Ходил отмечаться к участковому, а он обязал меня какую-то лекцию про СПИД слушать. Мне это запомнилось, потому что когда я оттуда уходил, одна из организаторов мероприятия стояла с ребятами и рассказывала:

— СПИД в основном распространён в гомосексуальной среде, потому что гомосексуалы не могут быть верны одному партнёру.

Я даже влез в этот диалог. Сказал:

— Элтон Джон живёт с мужем.

А она сказала:

— Мы не знаем, как он с ним живёт. Даже когда они вроде бы живут парой, эти отношения чаще всего остаются свободными и открытыми. Для таких людей нет ничего плохого в измене…

Я разозлился и пошёл на выход, и когда мимо неё проходил, задел плечом, будто бы случайно, а на самом деле специально.

По дороге домой старался вспоминать что-нибудь хорошее про своих родителей: как мы куда-то ходили вместе, или как они отмечают День святого Валентина только вдвоём, или как забавно переругиваются, но эти дурацкие слова про верность и СПИД не вылезали у меня из головы. Пытался от них отделаться, но у меня не получалось, сам шёл и думал: «Придурок, они больше десяти лет вместе, какое это к ним имеет отношение?», но эти слова застряли поперек моего сознания — и ни туда, ни сюда.

Весь мой остаток лета проходил в каких-то странных, туманных мыслях. О чём бы я ни думал, каким-то образом мои мысли всё равно упирались в Лену, и я опять начинал представлять, как избиваю её. Потом я вспоминал слова про СПИД и думал, может ли Лена умереть от СПИДа, и мне становилось как-то легче от мысли, что с ней именно это и случится. Я даже переставал её мысленно избивать.

Я попытался начать снова писать, но у меня не получалось. В конце концов все занятия перестали приносить мне удовольствие, я бросил театральную студию и музыку, только продолжал ходить к психотерапевту, на баскетбол и бить грушу, потому что это помогало не бить никого по-настоящему.

Бабушка говорила, что я бездарно провожу лето, и смотрела на меня с осуждением. Или, что ещё хуже, говорила:

— Мой отец к четырнадцати годам обманом смог вырваться на войну…

И к чему она мне это говорила? Что я, тоже должен был на какую-то войну засобираться? Я и так был на войне, просто она о ней ничего не знала.