Дни нашей жизни

Это можно даже сделать анонимно, и никто не узнает, что вторым собеседником был он, а у самого меня ничего нет, я всё удалил…

И тут же пришла спасительная мысль: «Он-то не знает, что у меня ничего нет Значит, он тоже блефует».

Так и продолжались эти терзания: я то успокаивался, решая, что Глеб никому ничего не расскажет, то мне казалось, что конечно же расскажет, и это очевидно. Измотанный сомнениями, я даже расплакался вечером, прямо за ужином. Ваня удивлённо уставился на меня:

— Ты чё?

А мне стало так стыдно, что я вроде бы взрослый и старший брат, а реву чаще, чем он, и от этого стыда я начал рыдать ещё сильнее."

"Лев отложил вилку и предложил мне выйти. Мысль, что он сейчас будет меня о чём-то спрашивать, приводила в ужас, но реветь вот так вот, за столом, было ещё хуже. Поэтому я пошёл за ним, и мы сели на кровать в моей комнате.

Какое-то время он молча смотрел на то, как я всхлипываю и судорожно вздыхаю от слёз. Потом просто спросил:

— Плохо, да?

Он не уточнил, что плохо, кому плохо. Но я закивал.

— Хочешь рассказать?

Я интенсивно замотал головой.

— Не хочешь или не можешь?

— И не хочу, и не могу.

Он кивнул:

— Ладно. Но если сочтёшь нужным — расскажи, пожалуйста, — с этими словами он приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.

Потом он ушёл, а я остался в комнате один.

И было так темно…

КИПЯТОК

В школьной столовой было два негласных правила. Первое: нельзя занимать место за столом, если ты ничего не ешь и не пьёшь. Второе: кипяток не бывает бесплатным, его продавали за один рубль.

Но на всех переменах, кроме большой и назначенной для обеда, школьная столовая почти пустовала, была погружена в тишину и очень удобна для сосредоточенных и интеллектуальных занятий. Открыв в ней такое свойство, все перемены я проводил там, покупая кипяток за право нахождения на их территории. Там же я впервые за долгое время начал пробовать заново писать. С удивлением обнаружил, что относительно времени детства мои способности к творчеству изменились: я больше был не способен написать ни сказку, ни фантастическую историю. Всё, что приходило мне в голову, было пропитано реализмом и трагизмом и сильно напоминало настоящую несчастную жизнь.

В каком-то смысле творчество меня спасало, позволяло сублимировать. После разрыва всяких отношений с Глебом я думал, что уже никогда не смогу жить нормально: голову занимали только сексуальные фантазии, а при поездке в метро я мысленно успевал переспать со всеми симпатичными людьми в вагоне. Это наводило на меня ужас, мне казалось, что вся моя жизнь теперь будет подчинена бесконечным поискам секса. Неужели это всегда начинается после первого раза? Или я просто приобрёл зависимость?

И тогда вдруг пришла идея начать писать, чтобы думать о другом.