До конечной (СИ)

— Брюки испачкаешь, — лепечу, когда миновав пупочную впадинку, под давлением его руки щёточка направляется до самой кромки резинки трусов и очерчивает её, пересекая жгутики паховых вен. — Что ты делаешь?

— А что я делаю? — невозмутимо интересуется и сразу же даёт ответ. — Ты решила меня раскрасить. Забыла? Хрен с ними, с брюками. Давай, жги, Лисичка. Не томи…

— Хорошо, — совсем сипло изрекаю.

Подношу баночку к плечу и наклоняю её, заливая тоненькой струйкой окаменевшую мышцу.

Можно бесконечно смотреть на то, как густые потёки краски покрывают бронзовую кожу, огибая каждый рельеф на безупречном теле.

Перехватив второе запястье, Рус выбивает баночку из рук. Она падает на пол, отскакивая и забрызгивая краской всё вокруг. Не успеваю осмыслить одно происшествие, как за ним следует другое. Теперь уже мои ладони скользят по твёрдому телу, исполняя ритуал восточно-африканского народа. Покрывают тело мужчины белой краской, делая его неуязвимым перед врагом…

Боже, о чём я думаю? Что за дурацкие ассоциации? Пора с этим кончать и возвращаться домой.

— Ну всё, Рус, хватит… — шумно выдыхаю, пытаясь отстраниться.

В этот момент ножка стула бессовестно хрустит под весом Исаева, раскалываясь в щепки. Под мой громкий визг мы оба летим на пол, опрокидывая на головы небольшой стеллаж с банками гуаши. Разноцветный фейерверк густых брызг орошает наши тела.

* * *— Что у тебя за стулья, мать твою? — стонет Руслан, приложившись спиной и затылком о пол.

— Они не рассчитаны на такого богатыря, как ты, — шепчу, приходя в себя после испуга. Пытаюсь с него слезть, но Рус не шевелится и руки не разжимает. Как прижал к себе во время падения, так и держит в объятиях.

Герой, блин! И попадётся же кому-то это счастье под два метра ростом.

— Не ушиблась? — охрипший голос вместе с горячим дыханием касается моего виска.

Мне это совсем не нравится. Всё слишком сильно напоминает старые «грабли». Поднимаю лицо с его груди и осматриваюсь вокруг.

— Армагеддец… — прыскаю от смеха. Такого направления в творчестве в моей студии ещё не было. — Не скажу, что посадка была мягкой, но получше твоей. Прости, Рус.

Он подхватывает мой придушенный смешок и через секунду мы оба начинаем ржать.

Звонко и несдержанно.

— Зачем ты мужиков калечишь, Янка? — едва отдышавшись, сосредотачивает на моих губах взгляд.

О, Божечки, о чём я только думала? Полураздетый Исаев. Я на нём. Оба перепачканные краской. Глаза в глаза и учащённое дыхание у обоих... Не считая внезапно образовавшейся эрекции под моим бедром.

Черррт! Пора слезать.

— Кого это я калечу? — изо всех сил пытаюсь клеить дуру и не подавать виду, что меня смутила реакция Исаева на наше столкновение.