Дом последней надежды

Это она зря волновалась, ибо местные духи на редкость переборчивы, к матушке моей не полезут…

Она же, в темном фурисодэ, длинные рукава которого ложились поверх ковров, была хороша, что фарфоровая статуэтка. Из-под одного, темного, кимоно выглядывало другое, чуть светлее, и третье, и четвертое… и в обилии ткани можно было, подозреваю, спрятать не один флакон с ядом.

А еще она взяла с собой любовника.

Усадила рядом, как равного.

Одела.

И этот юноша, чье круглое лицо покрывал ныне толстый слой пудры — усики пробивались сквозь него едва-едва, — не постеснялся войти в мой дом.

Он был высок.

Выше матушки на голову, и рядом с ним она смотрелась такой невероятно хрупкой… молодой… а ведь ей хорошо за сорок. По местным меркам женщины после сорока вовсе не существуют, разве что в роли достойной матери семейства или вроде того…

Матушка цвела.

Она опиралась на руку юноши. Ступала медленно, осторожно, что было вызвано не столько стремлением до конца удержать роль, сколько чересчур уж неудобной обувью. Такие сандалии на высокой подошве, еще и стесанной до того, что держались они на крохотном, в пару пальцев, пятачке подошвы, носили майко.

И некоторые гейши.

И… и матушка моя. Подозреваю, услышала где-то, что подобная обувь придает женщине беззащитности… логично… попробуй защити себя, когда надо балансировать на этих недоходулях. И мало того, что балансировать, так еще и двигаться…

— Ах, — матушка выдохнула и раскрыла шелковый веер.

Зимняя слива.

Журавль, танцующий на спине черепахи…

Сложная прическа. И шелковые кинзаси. Бисерные нити и нити золотые, из-за которых казалось, будто волосы просто-напросто пришили к голове. Такими вот огромными стежками.

Сама она нелепа.

Нет, не в сандалиях дело.

И не в белых носочках, которые трогательно выглядывали из-под полы кимоно. Не в том, как завязан был узел его…

Женщина-цветок.

Так это называется. Тонка, что стебелек, хрупка невероятно и… И стара. Она может покрывать свое лицо слоями пудры, укрывая морщины, пока это лицо не превратится в маску.

Даже удобней.

Никто не помешает нарисовать на этой маске то, что душе угодно.

Рот-бусину.

Кругляши бровей на выбритом лбу.

И алые пятна щек.

— Моя дочь… — этот дрожащий голос заставил меня очнуться и застонать. В гляделки поиграем позже, а пока надо роль отыгрывать.

Иоко умирает.

Вот так медленно, но верно… и осталось ей недолго… пара дней, быть может, пара десятков… дольше потянуть время не выйдет, а пока…

— Это ужасно… — кому предназначалась сия реплика и по какому поводу произнесена она была, я, признаться, не поняла. Но на всякий случай издала очередной стон. — Что с ней?

— Госпожа… — голос исиго звучал ниже и глуше.

А пес мой заворочался.

Заурчал.