Дурман

Мама не понимала, почему она должна уступать мужу, хотя бы в такой малости, как любовь ребёнка, а отец, со свойственным ему греческим темпераментом, заявлял, что она совершенно спятила и растит из мальчишки ботаника и мямлю, который будет способен только декламировать стихи на подмостках какого-нибудь среднестатистического театра. Мама каждый раз принимала это на свой счёт и начинала кричать в ответ, что он просто невежда и понятия не имеет о настоящем искусстве, что для отца красота — это взять тесак и залезть на валун, как дикарю какому-нибудь. Стихала буря обычно также неожиданно, как и начиналась. Родители успокаивались, расходились по разным комнатам, забывая о ребёнке, который в первые десять лет своей жизни в растерянности замирал, не зная, за кем бежать в первую очередь. Это уже когда подрос, понял, что бежать-то и не надо, лучше заняться своими делами. Любимые родители и без него помирятся и снова поссорятся, помощники им не нужны. Кстати, их отношения не изменило ни время, ни количество браков, на двоих — семь. Жёны и мужья присутствовали, но существовали как бы в другой реальности, за пределами их «семьи».

Кажется, мама права, и у них всё-таки семья, пусть и ненормальная. Не зря же Софья Игнатьевна, не смотря на свои два последующих брака, не поменяла фамилию первого мужа. Она говорила, что её в театральном мире знают именно, как Софью Вагенас, но Алексей уже давно перестал в это верить. Что-то ещё было, помимо фамилии. Может, любовь и привязанность? Несколько извращённые…"

"И вот теперь отец снова задумал разводиться. Его последняя жена, Клодия, была младше Алексея на семь лет. Решительная брюнетка с пышными формами, также решительно пыталась загнать отца в угол, и отсудить у него половину состояния. Правда, наличие брачного договора её расстраивало, и Клодия всерьёз угрожала, что не получив желаемых денег, по всему миру разнесёт молву о сексуальных пристрастиях отца. Помнится, когда мама об этом узнала, как-то нехорошо усмехнулась, Алексею даже показалось, что чуточку злорадно, и он лишь вздохнул. Печально и расстроено. Он не был удивлён, ничему, что касалось его родителей, он уже давно не удивлялся. И ему даже не особо любопытно было, что же это за пристрастия такие (меньше знаешь — крепче спишь, как говорится, хотя, если вспомнить о наследственности, то поинтересоваться, наверное, стоило бы), но ясно было, что разбираться со всем предстоит ему. Поэтому он позвонил отцу и напрямую спросил, стоит ли беспокоиться. Тот в ответ выдал гневную тираду минут на десять, заявил, что все бабы — дуры, не понимают, чего хотят, конечно же, припомнил мать, которая хоть и не такая дура, как Клодия, но тоже ушла недалеко, раз сбежала от своего счастья и до сих пор дуется на него, как мышь на крупу.