Прощай, предатель!

Отчаянно надеюсь, что ничем себя не выдала. В тот момент, когда Александр Леонидович обрушил на меня новость, я по-прежнему изучала рисунок больничной плитки под ногами, поэтому он запросто мог и не заметить мою реакцию.

— Вас вроде бы тоже Дарья зовут, разве нет?

— Да, но я не помню никакого мужа, — понимаю плечами с деланным равнодушием.

— Ладно, разберемся... — недовольно фыркает грубиян и стремительно уходит, бросив напоследок через плечо: — И чтоб больше кормлений на койке я не видел!

Когда он скрывается за дверью, я едва нахожу в себе силы уложить неспокойного сына в люльку-каталку.

Потом снова вытягиваюсь на своей узкой постели и укачиваю его, толкая рукой туда-сюда. Прорвавшиеся-таки слезы судорожно и тихо глотаю, чтобы не потревожить чуткого малыша рыданиями.

— Ну как же так, милая, — расстроенно всплескивает руками моя санитарка Люся, вернувшаяся за ребенком. — Опять глазки на мокром месте! Болит, что ли, чего?

Я заставляю себя бледно улыбнуться и отвечаю уклончивой отмазкой:

— Да так... Александр Леонидович заходил, обругал за нарушение правил кормления. Сказал, что лежа кормить нельзя..."

"— Ох, Дашенька, да не принимай его так близко к сердцу, — шепчет Люся приглушенно.

— Ты в своем праве на первых-то кормлениях! Просто он у нас грубиян, каких поискать, страсть какой озлобленный по жизни! Профдеформация у него, пациенток за людей не считает... всех рожениц, как беременную скотину на конвейере, пропускает через свои руки и не церемонится почти ни с кем. Если, конечно, особое отношение ему не проплатили заранее. Все на него жалуются... а толку? Стаж и связи решают всë. Заведующий отделением он у нас официальный, да еще и всем известный врач с положительным опытом самых сложных случаев в хирургической гинекологии и акушерстве. .. вот руководство и смотрит сквозь пальцы на его выкрутасы.

Я смотрю на искреннее лицо этой замечательной женщины, любуюсь уютными морщинками в уголках ее добрых глаз... и вдруг у меня появляется такое сильное желание поделиться с ней настоящей причиной своего горя, что сил нет сдерживать порыв истерзанной души.

— Спасибо вам, Люся, — быстро сжимаю ее теплую руку. — Спасибо за то, что вы есть! Но знаете... на самом деле я тут не из-за вашего Александра Леонидовича расклеилась.

Просто я вспомнила, что со мной было...

И, глубоко вздохнув, как перед прыжком в глубокий омут, без утайки вываливаю на нее всю тяжесть своего семейного апокалипсиса.

Она слушает меня молча и внимательно. Не перебивая, без лишних охов и ахов. И не задавая никаких вопросов. А когда я опустошенно умолкаю, говорит тихо:

— Понимаю тебя, милая. Понимаю, как никто другой. Сама в своей жизни пережила мужнино предательство... только не единожды он мне изменил. И всякий раз клялся-божился, что понял всë...