Проданная ему

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Позвоню, возможно, дочь возьму с собой, — задирает подбородок и вызывающе смотрит на меня сверху-вниз. Мне остается только изнутри прикусить щеку, не показывать ему свое разочарование и досаду. Мой день по понедельникам, он официально оформлен, все остальные встречи случаются по настроению Артема. Судя по его недовольству, которое ощущается физически, на внеплановую встречу рассчитывать не приходится.

Отворачиваюсь от Градовского, иду к Лизке, широко улыбаясь.

Дочка ковыряет пальчиком землю, увидев меня, быстро прячет руку за спину и хитро улыбается.

— А кто у нас тут пальчики грязные прячет? — приседаю перед ней на корточки, достаю из сумки влажные салфетки. Беру маленькую ладошку и не спеша стираю с кожи грязь.

— Куша, — склоняет головку на бок, в глазах ожидание, я беру ее подмышки и прижимаю к себе. Устраиваю Лизку на согнутом локте, поправляю на ней задравшуюся футболку.

— Сейчас с папой поедешь домой и тебя покормят, а моя сладкая девочка послушно все скушает.

"

"— Не, — мотает головой, обнимает меня за шею. — Не! — Своими объятиями она рвет мне сердце в клочья, так происходит каждый раз, когда наступает минута расставания. Это тяжелый момент, когда я должна улыбаться, делать вид, что все прекрасно, не показывать ни окружающим, ни собственному ребенку, как больно от этого мгновения. Не показывать, как трудно становится дышать, как на сердце образуется дыра, которая к новой встрече затягивается, чтобы потом вновь разойтись по швам. Я всегда после свиданий хожу два дня больная, в полном упадке сил, заставляя себя ни о чем не думать.

Передаю Ольге Васильевне Лизку, напоследок поцеловав ее в лобик, дочка не сразу понимает смену людей. Артем кивает мне головой и быстрой походкой идет к выходу из парка. Я отворачиваюсь, направляюсь в противоположную сторону, сдерживая предательские слезы. Поплачу потом, когда никого рядом не будет, когда на часах будет полночь.

Слышу плач, громкий, призывный плач. Замираю посредине парковой дорожки, стискиваю ладони до боли от ногтей. Плач становится громче, надрывнее.

Откидываю голову назад, прикрыв глаза, чувствуя, как по щеке сначала скатывается одна слеза, потом другая, потом образуются два ручья. А крик становится все тише, его уже почти не слышно, но я его слышу, я там, в тонированном черном джипе с малышкой, которая сейчас выгибается дугой в автокресле, машет руками, ногами, протестует против реальности. Никого не слушает и не поддается утешениям.

Первый шаг труден. Он всегда для меня невозможен, но я делаю этот гребанный шаг, я делаю этот шаг.