Двор. Книга 1

— Да, — горько засмеялась Аня, — и ордер твой, и мебель, и диван, и вся моя соматика, которая питается глюкозой за твои деньги!

Клава Ивановна сказала, милые бранятся — только тешатся, а они с Овсеичем пришли за другим: как долго Иосиф Котляр будет еще кустарничать у себя дома и в глаза смеяться над всеми соседями и двором?

Иосиф, который до этой минуты вел себя вежливо и красиво, вдруг заорал, как двадцать лет назад в партизанском отряде: мало того, мать их так-перетак, что настроили против него жену и подкладывают динамит, они еще требуют, чтобы он уже сегодня жил, как при полном коммунизме, и кормил две семьи на одну паршивую зарплату! Ане от этих грубых слов хотелось провалиться сквозь землю, и она закричала, пусть сейчас же дают ей размен, а то все будут кусать себе локти. Потом она подбежала к открытому окну, Клава Ивановна прямо остолбенела, а Иона Овсеич встал и спокойно предупредил: не хотят по-хорошему — будем искать другие способы."

"Через неделю, как удар грома, из Николаева прибыла телеграмма от бабушки: Петя и Саша подали заявление в авиационное училище и уже выехали. Иосиф схватился обеими руками за голову и долго сидел на стуле, раскачиваясь из стороны в сторону. Аня, прямо в туфлях, бросилась на диван и зарылась головой в подушку. Иосиф отстегнул свой протез, швырнул в угол и лег рядом с женой.

— Что происходит на белом свете? — спросил он. — Кто мне объяснит: что происходит на белом свете? Почему я должен кормить, поить, одевать, а каждый может делать по-своему: жена, дети, сыновья. Где у людей благодарность, где у людей совесть, чтобы не спрашивать, не надо спрашивать, просто посоветоваться.

— Боже мой, — прошептала Аня, — какой эгоист, какой черствый эгоист: в такую минуту он думает о себе. Почему я не ослепла в тот день, когда увидела его! Почему парез не отнял у меня ноги по дороге в загс!

— Аня, — сказал Иосиф, — я люблю тебя, я люблю своих сыновей, я хочу, чтобы все были счастливы, но меня никто не слушает, и каждый делает по-своему.

Иосиф поцеловал жену в щеку, она машинально вытерла рукой и попросила дышать в другую сторону, так от него несло махоркой.

Иосиф вздохнул, допрыгал на одной ноге до своей машины, выбил несколько гвоздей и вспомнил, как в девятнадцатом году они судили Федьку Дыхана, которому так сильно захотелось домой, до жинки, что он отрубил себе на левой руке три пальца. Сволочь, сказал ему командир, Юхим Журавель, отрубил себе лишнее, что самому не надо, а большие пальцы оставил. А нам, сказал Журавель, твоя голова лишняя и вся твоя подлая жизня.

Расстреливали Федьку на берегу речки Кодымы Иван Панчина, Микола Пустовойт, а третий был он, Иосиф Котляр.

Вот так: человек отрубил себе кусок своего тела, а другие сказали, что им вообще не надо его жизни, — она им лишняя.