Двуллер-2: Коля-Николай

Он, понятно, об этом не писал – говорил лишь, что сидит сейчас в СИЗО того самого города, где они встречали Новый год, что обвиняют его по разным статьям, писал даже, что он ни в чем не виноват. Но она как-то сразу поняла, что виноват, на все сто. «Как он мог!» – подумала она, и вдруг поняла – это же все ради нее! «Это же он для меня, дурак… – вдруг внутренне ахнула она, прижимая руки к лицу. – Господи, какой дурак».

Она спросила тут же листок и села писать ему ответ. Написала, что уже потеряла его и рада уже тому хотя бы, что он живой. Написала, что любит. «А что я еще могла написать? – думала она сейчас. – Попался и сиди? Ради меня мальчишка жизнь загубил»…

Она и тогда думала так же – загубил. Надеяться на то, что все это ошибка, не приходилось – уже одна только шуба доказывала, что все это чистая правда (шуба так и осталась у Николая – взять ее с собой Ирина не решилась).

В камеру ее отпустили после допроса, длившегося почти сутки. Она так и не признала ничего, и теперь сама не знала, хуже или лучше этим сделала себе. Первое, что поразило ее в камере – тяжелый дух, теснота, да еще то, что все женщины были в белье, а некоторые даже без лифчиков. Она поначалу не поняла, почему, но через какое-то время и ей захотелось скинуть с себя все лишнее – такая в камере стояла духота. Хоть и лето было, а в окнах стояли двойные рамы, а открыта была лишь маленькая форточка где-то в самом верху высокого окна. Под этой форточкой все время кто-нибудь стоял.

– За что? – спросила ее одна из женщин, совершенно седая.

Ирина смотрела на нее, не зная, как сказать, что ее обвиняют в убийстве собственного мужа – не выговаривалось это, это было не про нее.

– Ну? – поторопила ее женщина.

Ирина вдруг заплакала, так, будто решила отплакаться за все эти годы. Камера смотрела на нее, оцепенев: вроде и не истерика, а не останавливается. Когда рыдания Ирины перешли в тихий жалобный вой, все та же седая женщина подсела к ней и сказала:

– Полегчало? Сейчас мы тебе чаю сделаем, подбодрим. А вообще, ты, бабенка, силы береги. Слезами горю не поможешь и следователя не проймешь. Чего ж ты наделала-то?

Ирина подумала – сказать? Но с какого места начинать?

– Говорят, что я мужа убила… – проговорила она, вытирая слезы. Неожиданно для нее, этому почти никто не удивился.

– А что он – пил, бил? – уточнила, как об обыденном, седая женщина. Ирина кивнула.

– А ты своего чем? – вдруг подсела к столу вроде молодая, но с отечным лицом и мутными глазами, женщина. – Я вот своему всю голову топором разнесла!

При этих словах она захохотала. Ирина оторопело смотрела на нее.

– Надька, людей не пугай! – строго сказала седая женщина, и продолжила, обратившись к Ирине: – У нас полкамеры историй как твоя.