Двуллер-2: Коля-Николай

По какому-то странному обычаю для обитателей таких камер режим был снисходительнее – их даже водили на зарядку.

Грядкин был уже человек бывалый, за ним признавался кое-какой авторитет. К тому же, ведь не у людей воровал, а у государства, а это не считалось грехом ни в тюрьме, ни на воле. Грядкина спрашивали: «Ну ты хоть пожил?», и когда узнавали, что все-таки пожил – дорогое вино, красивые гостиницы, шикарные авто, – ему говорили: «Ну и не горюй». Некоторые, впрочем, пытались выспросить схему – как воровал, как оформлял. Грядкин рассказывал – не жаль, схему эту уже не повторить. Да и сложная она оказывалась для всех в камере: те, кто расспрашивал, скоро, досадливо крякнув, отходили.

– Мозги сломаешь! – сказал один из них. После этого уважение к Грядкину в камере резко возросло. К нему обращались за разными советами. Он советовал – это же слова, чего их жалеть. К тому же за этими разговорами, за этими мыслями проходило время, ими забивалась голова – так было легче.

Чугайнову он рассказывал кое-что: есть, мол, у него женщина на воле, думал устроить ей небо в алмазах, да вот погорел. В таком виде их с Ириной история выглядела обычной, в общем-то почти все в камере погорели из-за неба в алмазах. Но Грядкин думал: пусть так и будет. Может, и правда его история стоит не дороже других? Может, зря он думал, что его любовь к Ирине – единственная такая любовь на свете? Относился бы к жизни проще – жил бы на воле до сих пор, ездила бы она к нему время от времени и даже так они наверняка были бы куда счастливее, чем теперь.

Тоска не проходила. Он представлял, как Ирина и Радостев пьют водку. В голове от этого мутилось. Грядкин понимал, что это у него тюремный психоз: полгода уже по камерам, полгода ожидания своей участи, полгода надежд и разочарований. Однако именно поэтому он не мог себя контролировать: ему хотелось из тюрьмы достать Радостева. «Думаешь, сука, раз я за решеткой, так управы на тебя нет, думаешь, одна Ирина?! – свирипел Грядкин. – Нет, я и отсюда до тебя дотянусь»…

Он знал, что по камерам гуляют несколько сотовых телефонов. Позвонить стоило денег, но на один-два звонка они у Грядкина были – все тот же Прокопьев помог.

На телефоны в тюрьме была запись, как на воле к стоматологу. В грядкинскую камеру телефон попал только через три дня. Все эти дни он сначала решал, кому позвонить, а потом – что сказать.

– Алле… – сказали в трубке.

– Вячеслав, привет… – сказал Грядкин. – Это Николай Грядкин, помнишь меня?

– Ого, привет! – ответил ему Бобров. – Что-то давно тебя не видно, и разговоры ходят про тебя нехорошие. Верить разговорам-то?

– Верь, Вячеслав, верь.

– Так ты где сейчас? – спросил Бобров.

– В колчаковской столице… – ответил Грядкин. – В ПФРСИ. Но не об этом речь.