Эксклюзивный грех

– В смысле?"

"– К Желяеву! Иначе мне от убийства Котова не отмазаться. Пропуск, менты на входе, мои отпечатки на двери кабинета, та баба, на которую я налетел в коридоре. Все, мне мандец. Впаяют на полную катушку. Так что или Желяев подпишет признание, или я его уничтожу. Своими руками. Одна мокруха на мне, две – какая разница?! Я поехал. Он поднялся.

– Дима, ты спятил, – тихо сказала Надя.

И поразилась, каким жестким стало его лицо.

– Я поехал, – хмуро повторил Дима.

* * *Безумие. Форменное безумие. Холодное солнце горит в низком осеннем небе. Светило раскрасило Москву всеми оттенками желтого. Желтый – плохой цвет, тревожный, насмешливый. Солнце – смеется над ними.

Потешается над Надей: зачем эта дурашка покупает темные очки? Какой толк от очков? Тогда уж езжай к Большому театру, в магазинчик, где продаются усы-бороды-грим… А Дима? Стоит в телефонной будке и, прикрывая ладонью лицо, все набирает и набирает телефон Желяева… Кого обманет детская, примитивная маскировка, если все на них смотрят?! Вот на углу Тверской и Садовой-Триумфальной стоит усатый мент с добрым лицом. Он цепко вглядывается в Надю с Димой, и поднимает свою рацию, и сейчас, кажется, сообщит всем постам: преступник здесь, я его вижу! Надя затравленно смотрит на милиционера и пытается расслышать слова, которые тот произносит в рацию…

Но им удается спокойно пройти мимо, и Дима тащит ее в загаженный, гулкий подъезд, где Надя отдает Полуянову пистолет и вздрагивает от саднящего, холодного звука – клацнул передернутый затвор.

– Дима, не надо… – тоскливо и безнадежно просит Надя.

Его лицо застыло, закаменело: такие спокойные, бронзовые профили бывают у киногероев. Но только глаза у Полуянова – совсем не героические, загнанные, тревожные…

У входа в подъезд кучкуются мамаши с колясками. Завидев Надежду с Димой, они перестают щебетать, впиваются в них жадными взглядами. Одна из мамочек поспешно достает сотовый телефон – кому она хочет звонить?! Дима с Надей прибавляют шаг… Бежать!

– Езжай домой, Надя, – устало и безнадежно сказал Дима, когда они снова вышли в разноцветье Тверской.

Домой! В свою кухню, в свою постель, в свой мир!

– Нет, – качает она головой.

Его губы дергаются в нервной усмешке:

– Надюшка, прошу тебя, уезжай. Зачем тебе так рисковать?! Я сделаю все один.

Стайка проходящих подростков, расслышав его реплику, восхищенно и подозрительно посматривает на Диму. Надя изо всех сил сжимает кулаки: нельзя, чтобы руки дрожали, и нельзя, чтобы Дима видел!

– Пошли в сберкассу, – хрипло говорит она. Дима усмехается, он еще в силах смеяться:

– Квартиру тебе отписать? Я могу… Только тогда нам – к нотариусу.

– Снимем банковскую ячейку. Для дискеты и дневников, – коротко поясняет Надя.

– Умно, – соглашается Дима.