Эркюль Пуаро

я так раскаиваюсь...

На палубе стояла Корнелия Робсон, опершись на поручень. Она повернулась в его сторону:

– A-а, это вы, мосье Пуаро. Какая все-таки дикость, что именно сегодня такой прелестный день.

Пуаро посмотрел на небо.

– Когда сверкает солнце, мы не видим луны, – сказал он. – А когда солнце ушло... м-да, когда солнце ушло...

Корнелия смотрела на него, раскрыв рот.

– Простите?

– Я говорю, мадемуазель, что, когда солнце ушло, мы наконец видим луну. Разве не так?

– Так, конечно... Конечно, так.

Она растерянно глядела на него.

Пуаро тихо рассмеялся.

– Я несу околесицу, – сказал он.

– Не обращайте внимания.

И он двинулся дальше, к корме. У следующей каюты он задержался. Из-за двери доносились обрывки разговора.

– Полнейшая неблагодарность – после всего, что я сделала для тебя – никакого внимания к несчастной матери – ни малейшего представления, как я страдаю.

У Пуаро жестко подобрались губы. Он поднял руку и постучал.

За дверью испуганно умолкли, и голос миссис Оттерборн отозвался:

– Кто там?

– Мадемуазель Розали у себя?

В дверях возникла Розали. Пуаро содрогнулся от ее вида: темные круги вод глазами, скорбные линии у рта.

– В чем дело? – нелюбезно сказала она. – Что вам угодно?

– Доставить себе удовольствие от краткой беседы с вами, мадемуазель. Вы выйдете?

Она сразу надула губы. Метнула на него подозрительный взгляд.

– Это обязательно?

– Я умоляю вас, мадемуазель.

– Ну, если...

Она вышла на палубу и закрыла за собой дверь.

– Так – что?

Пуаро осторожно взял ее под руку и повлек к корме. Они миновали душевые комнаты и свернули. На корме никого не было. Позади бурлил Нил.

Пуаро облокотился на поручень. Розали напряженно застыла рядом.

– Так – что? – повторила она тем же нелюбезным тоном.

Следя за своими словами, Пуаро говорил медленно:

– Я могу задать вам некоторые вопросы, мадемуазель, но я ни минуты не сомневаюсь в том, что вы откажетесь отвечать.

– Тогда зачем было тащить меня сюда?

Пуаро погладил пальцем деревянный поручень.

– Вы привыкли, мадемуазель, сами нести свое бремя. Но вы можете надорваться. Нагрузка чрезмерна. Для вас, мадемуазель, она уже чрезмерна.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – сказала Розали.

– Я говорю правду, мадемуазель, простую и неприглядную правду.

Давайте назовем вещи своими именами – просто и ясно: ваша мать пьет, мадемуазель.

Розали не отвечала. Она открыла рот, закрыла – казалось, она потеряла дар речи.

– Вам ничего не надо говорить, мадемуазель: я все скажу сам. В Асуане я заинтересовался, как вы относитесь друг к другу. Я сразу увидел, что, несмотря на нарочитую резкость с матерью, вы отчаянно оберегаете ее от чего-то. И очень скоро я узнал – от чего. Уже потом, как-то утром, я застал ее в состоянии опьянения.