Эркюль Пуаро

Что же касается часов, меня в них заинтересовало лишь то, что их нашли в пижамном кармане Рэтчетта – месте, в высшей степени неудобном и неподходящем, особенно если вспомнить, что в изголовье приделан специальный крючочек для часов. Вот поэтому я не сомневался, что часы нарочно подложили в пижамный карман и подвели, а значит, преступление было совершено отнюдь не в четверть второго.

Следует из этого, что оно было совершено раньше? Или, чтобы быть абсолютно точным, без двадцати трех час? В защиту этого предположения мой друг мосье Бук выдвигает тот довод, что как раз в это время меня разбудил громкий крик.

Но ведь если Рэтчетт принял сильную дозу снотворного, он не мог кричать. Если бы он мог кричать, он мог бы и защищаться, а мы не обнаружили никаких следов борьбы.

Я вспомнил, что мистер МакКвин постарался обратить мое внимание, и не один раз, а дважды (причем во второй раз довольно неловко), на то, что Рэтчетт не говорил по-французски. Поэтому я пришел к выводу, что представление в ноль тридцать семь разыграли исключительно для меня! О проделке с часами любой мог догадаться – к этому трюку часто прибегают в детективных романах.

Они предполагали, что я догадаюсь о проделке с часами и, придя в восторг от собственной проницательности, сделаю вывод, что, раз Рэтчетт не говорил по-французски, следовательно, в ноль тридцать семь из купе откликнулся не он. А значит, Рэтчетт к этому времени был уже убит. Но я уверен, что без двадцати трех минут час Рэтчетт, приняв снотворное, еще крепко спал.

И тем не менее их хитрость сыграла свою роль. Я открыл дверь в коридор. Я действительно услышал французскую фразу. И если б я оказался непроходимо глуп и не догадался, что же все это значит, меня можно было бы ткнуть носом.

В крайнем случае МакКвин мог пойти в открытую и сказать: «Извините, мосье Пуаро, но это не мог быть мистер Рэтчетт. Он не говорил по-французски». Так вот, когда же на самом деле было совершено преступление? И кто убийца?

Я предполагаю, но это всего лишь предположение, что Рэтчетта убили около двух часов, ибо, по мнению доктора, позже его убить не могли.

Что же касается того, кто его убил...

И он замолчал, оглядывая аудиторию. На недостаток внимания жаловаться не приходилось.

Все взоры были прикованы к нему. Тишина стояла такая, что пролети муха, и то было бы слышно.

– Прежде всего мое внимание привлекли два обстоятельства, – продолжал Пуаро. – Первое: как необычайно трудно доказать вину любого отдельно взятого пассажира, и второе: в каждом случае показания, подтверждающие алиби того или иного лица, исходили от самого, если можно так выразиться, неподходящего лица. Так, например, МакКвин и полковник Арбетнот, которые никак не могли быть прежде знакомы, подтвердили алиби друг друга.