Загадка для благородной девицы

– Евгений Иванович, – не выдержала я тогда, – позвольте полюбопытствовать, откуда у вас столько знаний о чете Самариных?"

"– Так о Самариной здесь все знают! – не моргнув глазом, отозвался Ильицкий. – Хоть Дашутку нашу спросите, хоть кого из прислуги. Они вам еще поболе Андрея Федоровича расскажут. А что касается имени мужа Самариной – так на местном кладбище его могилу издалека видно, барская ведь. Там табличка с его фамилией и инициалами. Вот полного имени только нет.

Я призадумалась над его словами. Решила, что полное имя при желании можно узнать в церковно-приходских книгах в местном храме.

– А ведь Самарина, кажется, и впрямь звали Тимофеем… – задумчиво произнес меж тем Андрей. – Но откуда у Гришки взялся перстень, можно лишь догадываться. Сын Самариной умер, на том же кладбище есть его могила.

– Есть, – согласился Ильицкий, – да только кто-нибудь с фантазией – Лидия Гавриловна, например, – хоть сейчас вам предложит версию чудесного спасения юного Самарина. Или даже две версии, – добавил он, явно издеваясь.

Ильицкий почти все это время смотрел на меня, не переставая улыбаться с некоторым злорадством. Для меня очевидным было, что отнюдь не история Самариных его сейчас интересует, а все еще моя несчастная брошка: тандем из имени Софья и буквы «Т». Наверняка самая невинная из его мыслей была о том, что я просто-напросто украла эту брошь у кого-то.

Однако после многообещающего заявления Ильицкого о моих якобы фантазиях глаза всех слушателей обратились на меня.

– У вас и правда есть версия? – уточнил Андрей со смехом. Кажется, он ждал шутки и в ответ.

Действительно, вполне можно было бы отшутиться. Вот только со стороны Ильицкого явно был вызов, не принять который я не могла.

– Есть, – скромно улыбнулась я, – только Евгений Иванович не прав – у меня есть три версии. Первая и самая очевидная, что у Самариной имелся второй сын, который остался жив. Вторая – что ваш отец, Андрей, выходил все же мальчика, но по каким-то причинам скрыл это даже от вас. А третья… – я не сводила с Ильицкого прожигающего взгляда, – что какая-нибудь дама лишилась самого дорогого в своей жизни: допустим, что ее ребенок умер. И тут совсем рядом с нею кончает жизнь самоубийством другая женщина, причем бросает сиротой собственного сына примерно того же возраста, что и ее. И убитая горем женщина воспитывает осиротевшего мальчика как родного. И родственники ее, и доктор Миллер, войдя в положение, потакают ей. Вот только мальчик вырос смуглокожим и черноволосым, в то время как все прочие родственники голубоглазые и русоволосые. Но, право, еще и не такие казусы в жизни случаются. Правда, Евгений Иванович?

Когда я договаривала, на веранде повисла тишина, в которой слышно было, как лают собаки в Масловке.