Фулл сайз. Только не в меня

 – Девочка еще слаба, да и твое положение…

– Нет, мы уедем утром. Только довези нас, пожалуйста, до автобусной станции, – шепчу я.

– Денег у меня мало, но на первое время вам должно хватить, – передо мной ложится тоненькая пачка купюр, перетянутых резинкой, дешевый мобильник и серебряный крестик на витой цепочке. – Это для Маришки. Пусть он хранит ее. У меня тоже была дочь. Давно. Больше нет. Знаешь, я бы ни за что не отдала ее никому. Никому на этом чертовом свете, слышишь? И я тебя понимаю, и все сделаю, чтобы помочь.

– Я не могу взять… – шепчу я. В душе растет огненный шар, усеянный шипами. От боли не могу дышать.

– Бери, сочтемся потом. Когда-нибудь.

Чай заканчивается быстро. И так же быстро светает за окном, задернутым паутинчатой тюлью. Мы молчим, потому что все уже решено и сказано. То, что у меня внутри болит нельзя вылечить капельницами и лекарствами, так же как и раны Софьи. Они делают нас инвалидами. Нет, не физическими. Мы просто сломаны, сломлены.

Утро висит над домом мутной хмарью. Маришка капризничает, когда я ее собираю. Одежда, которую принесла для нее Софья, удобная, но совсем не такая, к которой привыкла выросшая в роскоши девочка.

Я доношу ее до мини-машинки Сони, удивляясь, что внутри этого наперстка нам с лихвой хватает места. Снежная пыль висящая в воздухе противной липкой кисеей облепляет «Букашку». Софья уверенно вертит руль, и я слегка успокаиваюсь, когда мы наконец выезжаем со двора. Больше ничего не будет угрожать этой странной женщине, которая нас с Маришкой приютила и привела в подобие нормы.

Моя доченька сидит на коленях и смотрит в заднее стекло машины. Ее близость успокаивает. Я даже прикрываю глаза, потому что скоро расслабиться не получится. Еще не знаю, как Маришка перенесет довольно-таки долгую поездку в автобусе. Да и меня с утра начало страшно тошнить. Но это мне даже нравится. Кладу руку на пока еще плоский живот. В последнее время это стало ритуалом. Там растет продолжение мужчины, который все-таки стал для меня целым миром.

– Там, – голос Маришки звенит. У меня сводит судорогой горло, от радости, от неожиданности. Это первое слово, которое произнесла она с того страшного дня. – Вера, папа.

Нечем дышать. Горло стягивает колючая удавка слез. У меня так и не хватило смелости рассказать малышке, что человека, которого она считает отцом, больше нет. Что мы остались с ней одни в целом свете. И что я ее настоящая мать.

Софья смотрит в зеркало заднего вида напряженно. Мне страшно оглядываться. Заставляю себя и вижу машину, которую узнаю сразу. Это мой седан, подаренный мне дедом. Когда я уходила, бросила его в гараже особняка Боровцева. Нас выследили. Но как? Значит все-таки дед приложил руку. Но за что? Зачем?

– Увези нас отсюда, – хриплю.