Генерал-адмирал. Книги 1-4

Определяющим в наших отношениях стало ясное осознание того, что стоит нам отменить стокилометровую демилитаризованную зону вдоль наших границ и намекнуть туркам, что плевать мы хотели на Смирну, и вся мощь турецкой армии мгновенно обрушится на эту «кровоточащую рану позора и предательства», как ее называли турки. Именно Смирна, а вовсе не Стамбул, как я опасался, стала для турок таким же символом, каким для французов были Эльзас и Лотарингия. И потому грекам было просто жизненно необходимо поддерживать с Российской империей самые теплые и близкие отношения…"

"С французами переговоры тоже велись, но эти еще ерепенились. Однако я из-за них не особенно переживал — никуда не денутся. Не останутся же они единственными отрезанными от общеевропейской транспортной системы? Причем не только от общеевропейской — железнодорожные колеи нового стандарта уже протянулись далеко в Азию. Хотя… может, и останутся. СССР же остался, а у галлов гонору поболее будет. Ну и ладно. Нам же лучше.

Я поднял взгляд еще выше. На самой середке моста маячила фигура в шарфе спартаковской расцветки. Я усмехнулся. Нет, «Спартак» у нас тут тоже имеется, но эти цвета обозначают вовсе не принадлежность носящего их к фанатам оного клуба. Тут у нас господа в красно-белом демонстрируют приверженность идее независимой Польши. Ибо красный и белый как раз соответствуют цветам их флага.

Верноподданнический энтузиазм поляков оказался не таким уж долгим. Уже через пару лет после окончания Великой войны в польской среде появились некие деятели, выражавшие «недоумение», что, мол, все славянские народы получили независимые государства, а поляки — самые верные, самые преданные сторонники России, «почти сто пятьдесят лет[45] помогающие ей строить великую империю», — так пока и не дождались достойной их великого народа награды. Под наградой подразумевалось, конечно, создание независимого польского государства. И хотя мы довольно быстро разобрались, чьи уши торчат из-за спин подобных деятелей, по большому счету ничего поделать с этим было нельзя: ребята действовали вполне легально.

Ну вот представьте: живет себе человек с большими амбициями, но с малым терпением, скудным умом и невеликими способностями. Довольно быстро такому человеку начинает казаться, что окружающие не отдают ему должного и вообще сильно его недооценивают. Вот он и начинает сначала искать известности в эпатаже, в демонстрации приверженности непринятому в приличном обществе, незаконному, непризнаваемому. Мол, я просто не такой, как все, самый свободный, самый раскованный, самый честный, а все эти ваши правила, приличия и законы — ложь и лицемерие. Такие господа, кстати, чаще всего встречаются в двух областях человеческой деятельности — в искусстве и в политике.