《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

8

Москва уж свыклась с тенью, что воцарилась над ней. Ставни уж запирались наглухо и не отворялись, тем паче, ежели по близости где крики да вопли доносились. Уж и малое дитя заучило – ежели опричники государевы явились, да не по твою душу, так будь ниже травы, тише воды, и носу не показывай. Авось, и пронесёт Божею милостью, и чёрные всадники спешатся не подле твоего дома. Пущай соседа, пущай иной двор, да ежели твой не тронут остался – так восхвали же Господа, что чаша сия миновала дом твой.

Оттого и притихло всё близ Варварки. То была торговая площадь. В иной день народу было – видимо-невидимо.

Право, и яблоку негде было пасть.

Нынче же безмолвствовала пыльная дорога, и лишь кровь, что окропила землю могла поведать о страшной участи здешних купцов.

Братия воротилась в Кремль к полудню с обширною добычей. Нынче наградою для государевых слуг стали чужеземные купцы – поляки да немцы. До сего дня на Варварке вели они своё хозяйство, а ныне же на воротах висят в ряд.

Премного товару было привезено опричниками в Кремль, и примерно столько же утоплено в полноводной реке.

Покуда вся братья похвалялася награбленным, Штаден отдал свою лошадь конюшим и направился в свои покои.

По пути на лестнице он освистнул холопа, нагруженного корзинами с бельём. Это был мальчишка из крестьянских, едва-едва подросток. Холоп поднял курчавую голову свою, да завидев опричника не скрыл страха на лице.

- Изволите, барин? – спросил юноша.

- Пошли ко мне в покои писца. – бросил немец, почти не останавливаясь.

- Слушаюсь, Андрей Владимирыч. – ответил холоп с поклоном, чем сильно позабавил немца.

Пущай Штаден уж и привык к своему новому имени – и ведь не первый год величается так на Руси, всяко забавно ему было слышать то со стороны.

На его хмуром холодном лице проступила слабая улыбка.

Проходя по коридору, немец мельком завидел ещё двух холопских мастеров. То были двое крепких рыжебородых мужиков. Один стоял, придерживая дверь, второй же сидел вприсядку, да работал молотком.

Не иначе, как чинят дверь, что накануне с петель выбили. Штаден припомнил, что это были не чьи иные покои, как Фёдора.

Исчезновение друга, безусловно, тяготило немца, да всяко было что-то в Федьке такое, что немец не мог в самом деле переживать за него.

Безусловно, Штаден желал лишь добра юному Басманову. Его спокойствие за судьбу друга было много больше продиктовано уверенностью, что уж кто-то, а Федька не пропадёт. Всякий раз Басманов находил, когда попридержать язык, а когда уж и ответить, да ответить сполна. Притом и скрестить с ним шашку Генрих уж никому не пожелал бы."

"Была в том и белая зависть – Фёдор был немногим младше немца, а уж успел дослужиться, что вошёл в первый круг приближённых самого великого князя и царя всея Руси.