《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

– Гляжу, дерзости в тебе с лихвой хватает на позор что себе, что отцу – ещё детям твоим останется! Вывести его к лагерю, да высечь, чтобы и другим неповадно было междоусобицу разводить!

Фёдор стиснул зубы, когда его под руки вывели прочь. Ратный народ, уж мающийся в ожидание токма и ждал, чем же дело разрешиться.

Руки Басманова вскинули над головою, привязав к столбу, да высекли на глазах у воевод да их оружейников. Бить били не в полную силу, боле для порядку, да тонкая кожа порой и расходилась под конским кнутом.

- И что бы впредь не было распрей! – провозгласил Согорский, подходя к столбу.

Его люди уж ослабили путы на руках Фёдора.

- Я это припомню, Согорский. – молвил юноша, глядя исподлобья на воеводу.

- Надеюсь на то и уповаю. – ответил Иван Степаныч, кинув Басманову под ноги его рубаху.

…

Сам Фёдор не ведал, взаправду ли то, али сниться – рассудок, казалось, изменял ему. Басманов лежал на каменном полу закрыв глаза.

Дверь отворилась, и послышались шаги – то точно был Луговский и верно кто из его приспешников. Об том ясно было Фёдору, даже покуда он не открывал глаз.

- Дышит хоть, Боря? – вполголоса спросил Михаил, притом на латинской речи, не на русской.

Верно, слуга его кивнул, али иным жестом дал ответ. Послышался глубокий вздох Михаила.

- Толку от него нам не будет, кроме как выкупа. – молвил Луговский, всё продолжая нерусскую речь. – Времени у нас в обрез, луна уж всё убывает.

- Проще уж убить его. – ответил Борис.

- Я пока не решился. На смертном одре каков он – вот что надобно выведать. – произнёс Михаил.

Тяжёлые шаги мерно удалились, а за ними громыхнула тяжёлая дверь, и на том силы Фёдора иссякли, и он поддался сладостному забвению.

…

Алексей Басманов сидел подле сына своего. Старый воевода беспомощно созерцал короткие лихорадочные приступы, пронизывающие его чадо насквозь. Фёдор стенал, не приходя в сознание.

Агаша не знала ни покоя, ни усталости. Вновь и вновь она вызывала рвоту у Фёдора, и тот исторгался желчью с тёмной кровью. То приводило в ужас не токма крестьянских девок, но и самого Алексея – будучи человеком ратным да свирепым на ратном поле, он нынче ужасался.

Едва ли Басмана-отца мог устрашить сам вид крови, но собственная беспомощность оковывала его неподъёмными цепями.

Басман-отец уж было сложил руки в замке перед собою, и всей душой пытался отыскать молитву в своём раненном сердце, но не находил. Усмехнувшись какой-то нелепой глупости этой затеи, Алексей опустил руки. Они повисли, безжизненно и безвольно.

Агаша же не сдавалась. Прикрикивая на девочек, что были поистине в ужасе от сего, знахарка не давала спуску крестьянским.