《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Он не мог бы обличить это в слова, даже когда ум его протрезвеет. Чувства – единственное, чему он мог внять. Рассудок отчего-то медленно провалился в мягкий сон, запирая всякие скорби.

…

Кузьма поморщился, когда душный жар ударил ему в лицо. Разгулялась братия, расшумелась! Принялся мужик взглядом выискивать Афанасия средь застолия, да князь первой нашёл его.

Стало быть, пора – опричник допил своё, напоследок закусил, да и пошёл на выход. Не пройдя и двух шагов, Вяземский присвистнул.

Немудрено было средь белу снега приметить фигуру уж и впрямь до боли знакомую.

Афанасий первым делом огляделся по сторонам – не видать кого, кто стащит ненаглядного в тепло.

С досадой, Вяземский и впрямь порешил, что нынче – час поздний, и хоть велено холопам служить и денно, и нощно – сейчас кого дозваться! – проще уж самому всё поделать.

- Не, коли так мягче – так валяй! – усмехнулся Афанасий, поддев носком сапога Фёдора.

Юноша спьяну рухнул в снег. Улыбка Вяземского поугасла, едва он заметил, как побледнели уста Федькины. Видать, уж полежал на холоде-морозу.

- Живой хоть, царский-то любимец? – вопрошал князь, сильнее пнув его.

– Неужто окочурился, дьявол Басманский?

Вяземский хмуро свёл брови, на мгновение и впрямь испугавшись худшего.

- Афанасий Иваныч, уж близится крайний час. – молвил Кузьма.

- Я что ль дотянул доныне? Окаёмничал, да шатался по подворотням? – Вяземский вскинул бровь, не отводя взгляда от Фёдора. Снег не таял на его вороных волосах.

- Помилуйте, княже. – коротко произнёс Кузьма с поклоном.

Вяземский ступил в снег, наклоняясь к молодому опричнику.

«Да куда он помрёт, живучий сукин сын!» думал князь.

- От впредь и научишься к должному сроку являться.

– произнёс Афанасий, закидывая руку Фёдора на своё плечо. – Иди сам, и по утру ко мне явишься, доложишь всё.

Вяземский не на шутку подивился, как хлад зимний пробрал тело юноши. Фёдор едва-едва шевелился, разразившись тихим бормотанием. До слуха Вяземского донёсся слабы стук зубов от морозу.

На удивление самого Вяземского, слишком поздно пришла ему мысль лукавая – авось, никто к утру бы не приметил пропажи, и ведь частенько бывало по полдня искали – от Фёдора ни слуху, ни духу. Да хоть накануне! Но деланного уже не воротишь.

Стоило им ступить в натопленную залу, как Фёдор оживился, чем поначалу славно обрадовал Афанасия. К белому лицу скоро прилила кровь – уши, нос да щёки юного опричника вспыхнули алым запалом.

Юноша сам стоял на ногах, пущай и шатко – чай, и вовсе без опоры мог бы добраться до покоев. Князь наивно порешил, что может уж и оставить с тем, да не тут-то было.

Молодой опричник опёрся одной рукой на плечо князя, второй схватился за ухо. Частое дыхание срывалось с бледных уст.