《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Иоанн с Алексеем сидели на поваленном дереве, поглядывая на это.

- Господи… - Басман-отец провёл рукой по лицу.

Молодой опричник раскручивал по очереди обоих царевичей, прихватив их за руки, да отрывая от земли. В очередной раз, юный Басманов, видать, растерялся, да стоило отпустить царевича Фёдора прямо в пушистый снег. Сам опричник оступился, да рухнул на спину, потирая лоб.

От пылкого дыхания юноши поднимались облачки пара. Фёдор обернулся к отцу и владыке.

- Мне должно искупить то, что совершил, - произнёс Иоанн.

Алексей пожал плечами.

- Не серчайте, царе, - молвил Басман-отец, положа руку на сердце, - да право, немало грехов, ох немало, коие не искупить.

Иоанн с горькой, да беззлобной ухмылкой опустил взгляд.

- Жестоки речи твои, Алёша, - цокнул царь, мотая головой.

- А ежели правдивы? – вопрошал старый воевода.

Иоанн поднял взор, и впрямь озадачившись.

- Мне должно искупить, - твёрдо повторил владыка.

Алексей даже улыбнулся, ибо свыкся, сроднился той упрямости Иоанна.

- Прикажи, царе, - молвил Басман, ударя себя кулаком в грудь, - И будет.

…

Царское семейство вместе с Басмановыми воротились в кремль. То попало под взоры иного круга опричников – Малюты, Афони да Морозова.

- Малют, - хмуро молвил Михаил, сплюнув наземь.

Григорий кивнул, не сводя взору со двора.

- Малют, дельце-то безнадёгой попахивает, - пробурчал Морозов себе в бороду.

Скуратов с улыбкой кивнул.

- Ага, - согласился Скуратов, - Безнадёга полная.

…

Мягкое утро лениво наступало. Нежный свет робел, не смея ещё явить себя за толщей мутных облаков.

Фёдор придался безмятежному крепкому сну. Розовые шрамы были заметны, равно как и синяки, оставшиеся от порки."

"Иоанн глядел на эти следы необходимого наказания, и всё же частью своей души корил себя за случившиеся.

В то утро царь не чувствовал никакой устали, хоть проспал не больше двух часов. На ранней заре в покои явились холопы, принеся холодной воды, свежий хлеб и водку. Они безмолвными тенями покинули опочивальню.

Иоанн оглянулся на ложе. Фёдор всё дремал – лишь малость поворочался, чем вызвал мягкую улыбку на устах Иоанна.

По своему обыкновению, владыка обратился к писчим трудам. Едва его взор опустился к пожелтевшей грамоте, на коей уж начало было сложено, усталый вздох сорвался с уст Иоанна. Он не успел взяться за перо, покуда поднял свой взгляд.

Жестом владыка повелел призраку Курбского отступиться от ложа, и тот повиновался, разведя руками.

Лукавый образ своим явлением вынудил владыку встать из-за стола. Под немую насмешку Андрея Иоанн опустился на колени пред святыми образами. Его пальцы сплелись меж собой.

«Я каюсь, отче, каюсь. Прости раба своего, ибо не ведал, что творю. Лишь нынче я ведаю, что хотел ты донести до меня неразумного. Вижу, вижу, узрел.