《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Генрих глубоко вздохнул, и перевёл взгляд на озёрную гладь. Его взор был угрюм, и красноречивей всего нёс страшную весть. Фёдор едва-едва взглянул на друга мимолётной украдкой, но разум сделался слишком проворен.

Больная правда резанула глубоко в душу, и стало сложно дышать.

Фёдор стиснул зубы до скрипу, и сам не ведал, какой жуткой улыбкою дрогнули его уста.

- Мне, право, жаль, Тео, - молвил Штаден.

Басманов стиснул зубы, и едва мотнул головой, попросту не веря услышанному, ибо никак не могло быть правдою.

Фёдор глубоко выдохнул, невольно обхватив себя руками. Взведя взор к небу, юноша сглотнул, не заметив, как сильно прикусил губу.

После хриплой усмешки, Басманов мотнул головой, провёл рукою по лицу и уставился на озеро. Слабый ветерок трепетно ласкался с чистой гладью. Вдалеке плавали птицы – отсюда и не разглядеть, какие.

Фёдор чуть прищурил взор.

- Об Вяземском какие-то вести есть? – вопрошал юноша, глядя, как на озере всё гуляет рябь.

- Нет, - пожал плечами Генрих, - в опале токма он. От ищут всё.

Фёдор вновь хмуро вздохнул, и, стиснув кулаки, всё же решился.

- А Малюта? – спросил Басманов.

Штаден сплюнул.

- Жив, мразь, на месте. Куда денется, - процедил сквозь зубы Генрих.

Фёдор хмуро отмахнулся.

- Плевать, - сиплым и обессилевшим голом молвил он.

Генрих приобнял друга за плечо, и Басманов ощутил какую-то страшную, забытую дрожь в своём теле. Страшное волнение, задушенное, зарытое где-то, откуда оно не должно было выбраться, вновь подняло голову и гнусно впилось в сердце.

Фёдор с глубоким вдохом унимал то холодящее волнение, заламывая свои холодные руки.

Генрих, слыша дыхание Басманова, видя, как расширяются его ноздри, пуще прежнего взялся за плечо друга. Немец положил свою руку поверх сплетённый рук Фёдора, удерживая лихорадочную дрожь. Тихий шёпот немца заверял на каком-то среднем наречьи – не то русском, не то латинском, что всё образумится и будет славно.

Басманов, сосредоточившись на голосе Штадена, отчаянно закивал, точно тем самым заверял сам себя, что так оно и есть.

Они просидели у берега долго, не ведя никакого счёту времени.

Не стоило волноваться, что кто-то спохватится – никому не было дела.

Солнце, видать, перевалило за полдень.

- Тео, - тихо молвил Генрих, видя, что юноша, видать, и вовсе задремал, сморённый ласковым солнцем.

- М? – отозвался Басманов, открывая глаза, а затем согласно кивнул.

Генрих облегчённо вздохнул, крепко обнял друга, трепля его по голове.

…

Генрих не переставал ужасаться переменам Фёдора. Внешний облик его едва ли походил на того Тео, с коим он простился тогда, зимой, в безлюдном монастыре.

Фёдор похудел, движения были вялыми. Некогда живой, проворный взор, порой с коварным прищуром, сделался холодным, отрешённым и разбитым.