Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Звучит не особенно ободряюще.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Хеймитч осматривается в моей затхлой темнице – кажется, он принимает решение.

– Все хорошо, – говорит он. – Давай-ка обнимемся на счастье.

Странная просьба со стороны Хеймитча. Хотя теперь мы оба победители; возможно, это меняет дело. Едва я кладу руки ему на шею, он вдруг с силой прижимает меня к себе и быстро, но четко и спокойно говорит мне прямо в ухо, пряча губы за моими волосами:

– Слушай внимательно. У тебя проблемы. Власти в ярости из-за того, что ты переиграла их, сделала Капитолий посмешищем на весь Панем.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки, а сама смеюсь, будто Хеймитч рассказывает что-то очень веселое:

– Правда? И что?

– Твое единственное спасение – представить все так, словно ты совсем обезумела от любви и не соображала, что делаешь.

Хеймитч отступает и поправляет у меня на голове ленточку."

"– Все поняла, солнышко? – говорит он уже в открытую.

Эти слова могут относиться к чему угодно.

– Поняла. Ты говорил Питу?

– Незачем. Его учить не надо.

– А меня, думаешь, надо? – возмущаюсь я, поправляя ему ярко-красный галстук-бабочку, – видимо, Цинна заставил надеть.

– С каких пор тебя волнует, что я думаю? – говорит Хеймитч. – Нам лучше поторопиться. – Он подводит меня к диску подъемника и целует в лоб. – Это твой праздник, солнышко. Пусть он будет радостным.

Хеймитч уходит.

Я оттягиваю край платья, чтобы оно прикрывало колени и не было видно, как они трясутся. Хотя что толку… Я вся дрожу как осиновый лист. Надеюсь, это сойдет за радостное возбуждение. Мой праздник все-таки.

Воздух здесь внизу сырой и затхлый. Мне трудно дышать. Кожа покрывается холодным, липким потом.

Я боюсь, что сцена сейчас обрушится и погребет меня под обломками. Когда мы под звуки труб покидали арену, я думала, что теперь мне уже ничего не угрожает. До конца жизни. Но если Хеймитч говорит правду – а зачем ему врать? – то я попала из огня в полымя.

На арене и то было лучше. Там меня бы убили, и дело с концом. Теперь, если я не сумею прикинуться «девчонкой, обезумевшей от любви», наказать могут и Прим, и маму, и Гейла – всех, кто мне дорог, весь Дистрикт-12.

Если не сумею… Значит, у меня еще есть шанс.

Странно, на арене мне ничего такого даже в голову не пришло. Я хотела только обмануть распорядителей, совсем не думала о Капитолии. Но Голодные игры – это его оружие; никто не имеет права ему противостоять. И поэтому сейчас власти сделают вид, что у них все было под контролем. Что они сами подвели нас к двойному самоубийству. Но для этого я должна им подыграть.

Точнее, мы с Питом… Пит тоже пострадает, если все пойдет не так, как нужно. А Хеймитч его даже не предупредил! «Незачем. Его учить не надо».