Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

По мне пробегает дрожь – не знаю отчего, и думать некогда, потому что все уже готово. Несколько чопорно мы садимся на диван, однако Цезарь говорит:

– Не стесняйся, прижмись к нему ближе, если хочешь, вы очень мило смотритесь вместе.

Я снова забрасываю ноги на диван, и Пит притягивает меня к себе.

Кто-то считает: «10, 9, 8… 3, 2, 1», и вот мы в эфире. Вся страна смотрит сейчас на нас. Цезарь Фликермен, как всегда, великолепен: дурачится, шутит, замирает от восторга. Еще на первом интервью он и Пит легко нашли контакт друг с другом, так что поначалу мне почти не приходится ничего говорить, только улыбаться, пока они беседуют, будто старые приятели.

Но постепенно вопросы становятся серьезнее и требуют более полных ответов.

– Пит, ты уже говорил в пещере, что влюбился в Китнисс, когда тебе было… пять лет?

– Да, с того самого момента, как я ее увидел.

– А ты, Китнисс, сколько времени потребовалось тебе? Когда ты впервые поняла, что любишь Пита?

– Э-э, трудно сказать…

Я улыбаюсь и в отчаянии смотрю на свои руки. Помоги!

– Что до меня, я точно знаю, когда меня осенило. В тот самый момент, когда ты, сидя на дереве, закричала его имя.

Спасибо, Цезарь! Я ухватываюсь за подсказку.

– Да, думаю, тогда это и случилось. Просто… честно говоря, до этого я старалась не думать о своих чувствах. Я бы только запуталась, и мне стало бы гораздо тяжелее, если бы я поняла это раньше… Но тогда, на дереве, все изменилось.

– Как думаешь, почему это произошло? – спрашивает Цезарь.

– Возможно… потому что тогда… у меня впервые появилась надежда, что я его не потеряю, что он будет со мной.

Хеймитч, стоящий позади оператора, облегченно переводит дух; значит, я все сказала правильно.

Цезарь достает из кармана носовой платок и какое-то время будто бы не способен говорить, так он растроган. Пит прижимает лоб к моему виску:"

"– Теперь я всегда буду с тобой, и что ты станешь делать?

Я смотрю ему в глаза:

– Найду такое место, где ты будешь в полной безопасности.

И когда он меня целует, по залу проносится вздох.

Отсюда разговор естественным образом переходит к тем опасностям, которые нас поджидали на арене: огненным шарам, осам-убийцам, переродкам, ранам.

И тут Цезарь спрашивает Пита, как ему нравится его «новая нога».

– Новая нога? – кричу я, совсем забыв про камеры, и задираю штанину на брюках Пита. – О нет!

Вместо живой кожи я вижу сложное устройство из металла и пластика.

– Тебе не сказали? – негромко спрашивает Цезарь.

Я качаю головой.

– У меня еще не было времени. – Пит пожимает плечами.

– Это я виновата. Потому что наложила жгут.

– Да, ты виновата, что я остался жив.

– Это правда, – говорит Цезарь. – Если бы не ты, он бы истек кровью.