Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Сделали частью хитрого замысла, использовали без моего согласия, даже не предупредив. На арене, по крайней мере, мне было известно, что мной играют.

Наши так называемые товарищи оказались чрезвычайно скрытными личностями.

– И вы ничего не сказали. – Мой голос звучит так же сипло, как и у Финника.

– Ни тебе, ни Питу. Это было слишком рискованно, – поясняет Плутарх. – Я и так беспокоился, что ты кому-нибудь проговоришься во время Игры о моей выходке… – Он опять достает золотые часы и обводит циферблат большим пальцем, на миг вызвав к жизни картинку с пересмешницей.

 – Разумеется, тогда я просто хотел тебе намекнуть на устройство арены. Как будущему ментору. Думал постепенно завоевать доверие. Я и не подозревал, что ты превратишься в трибута.

– Мне до сих пор непонятно, почему нас с Питом не посвятили в замысел, – возмущаюсь я.

– После взрыва силового поля вы стали бы первой мишенью, – отвечает Хеймитч. – В подобных случаях чем меньше знаешь, тем лучше.

– Первой мишенью? Это еще почему?

– По той же причине, почему игроки согласились пожертвовать жизнью ради вашего спасения, – говорит Финник.

– Джоанна пыталась меня убить, – возражаю я.

– Нет, она отключила тебя, чтобы извлечь из руки следящее устройство, – поясняет Хеймитч. – А потом увела подальше Брута и Энорабию.

– Что? – Голова и так трещит по швам, а они еще ходят вокруг да около! – Не понимаю, о чем вы…

– Мы обязаны были тебя спасти, Китнисс, потому что ты – пересмешница, – отвечает Плутарх. – Пока ты жива, живо и дело революции.

Птица, брошка, песня, ягоды, часы, крекер, вспыхнувшее платье. Я – пересмешница.

Уцелевшая вопреки планам Капитолия. Символ восстания.

Еще в лесу, во время встречи с беженками Бонни и Твилл, мне в голову закралось такое подозрение. Но я не представляла себе настоящих масштабов своего влияния. Впрочем, и не должна была представлять. Хеймитч столько глумился над моими планами побега и собственного восстания, даже над слабой надеждой на существование Дистрикта номер тринадцать. Если он, притворяясь насмешливым пропойцей, мог так долго и так убедительно врать на подобные темы, то что еще было бессовестной ложью? Знаю что.

– Пит, – шепчу я с упавшим сердцем.

– О нем заботились ради тебя, – кивает ментор.

 – Погибни он, ты отказалась бы от любых союзов. Нельзя же было оставить тебя совсем без защиты.

Будничный тон, невозмутимое выражение лица. Хотя нет, лицо слегка посерело.

– Где он? – рассерженно шиплю я.

– Пита забрали в столицу вместе с Джоанной и Энорабией, – произносит Хеймитч.

И смутившись, отводит глаза.

Теоретически оружие у меня отобрали. Однако не стоит недооценивать вред, который могут нанести человеческие ногти, особенно если застать жертву врасплох.