Город принял

 — Тебе надо ходить не в форме, а в звериной шкуре и носить в кобуре пращу…

— Ты так думаешь?

— Безусловно! Тебя все время манит вкус мамонтятины. Неолитные декорации, этика патриархата…

— Сколько ты слов ученых помнишь, жутко и неуютно…

— Я не виновата. Помнишь, я всегда была отличница. Стыдно признаться.

— Да нет уж, ничего…

— Слушай, а парню-то, «вызовщику», достанется, видимо, крепко? Посадят, наверное?

— Нет, премию дадут! Конечно, посадят. А что же еще с ним делать, с дураком?

— От молодости, — тяжело вздохнула Рита. — Жалко все-таки. Он ведь… Да ты сам-то хорош был! Помнишь, как ты асфальтовый каток угнал?

— Было дело, — кивнул я покорно.

— Ко мне на четвертый этаж по водосточной трубе влез?

— Там был третий с бельэтажем, — механически заметил я. — Рита, а ты, оказывается, помнишь это?

— Помню. Конечно, помню. — Рита зажмурила глаза и неожиданно добавила: — К сожалению…

Помолчала и сказала:

— «В медной ступе не перетолочь судьбы, ворожи — не ворожи, не изменить». Ты очень любил эти стихи, Стас…

Я посмотрел на ее обручальное кольцо и спросил:

— Рита, а ты не живешь с мужем?

— Не-а… — Она хотела сказать легко, беззаботно, почти весело свое молодое избалованное «не-а», а не получилось — вышло грустно, почти горько.

— А почему?

— Как тебе сказать… Тут коротко не объяснишь, а длинно не хочется. Скажу тебе так, если поймешь: мой муж визирует бумаги своими инициалами — «ХБ» — Хохлов Борис. Однажды в очереди передо мной стояли две сотрудницы, врачи. Они меня не видели и говорили о своих служебных заботах, о моем муже. Ничего особенно плохого и ничего особенно хорошего они о нем не говорили, и поняла-то я не сразу, что они говорят о нем. Они называли его прозвищем «Хлопчатобумажный», «ХБ». Я постояла немножко, а потом потихоньку ушла, сгорая от позора: нельзя было придумать ему лучшего прозвища, чем Хлопчатобумажный…"

"Она сидела в кресле, закрыв глаза, было тихо, и мне показалось, что она задремала. Я встал и неслышно подошел к генеральной карте-плану, достал блокнот и стал делать в нем пометки к завтрашней сводке, поглядывая для памяти на необозримую электронную стену с бесчисленными разноцветными огоньками внутри рубиново-красного овала Большой кольцевой дороги.

— Стас, а Стас? — окликнула меня негромко Рита. Я повернулся к ней.

— Город какой огромный, — сказала она.

Я не понял ее и раскинул руки, делая вид, будто хочу охватить его весь.

— Ты никогда не замечал, Стас, что город по форме похож на сердце?…

Не успев ответить, я еще стоял, прикрывая собой город-сердце, когда заверещал пронзительно звонок, забился голосом беды и тревоги, хрипло закричал динамик:

— Говорит Центральный пункт управления Шереметьевского аэропорта.