Гранатовый дом

Конечно, отчасти это было профессиональное — отсутствие какого-либо товара при огромном на него спросе всегда порождало незаконные, криминальные методы — спекуляцию, фарцу, в общем, было нарушением закона.

Под словом «дефицит» хоть и трепыхался, но жил огромный криминальный мир, который, как гнойная опухоль, расползался все больше и больше. Дефицит всегда порождал криминал.

Что-то в магазине нет колбасы и водки? Пожалуйста, вот вам колбаса, ворованная с мясокомбината, и паленая водка, разлитая в вонючем подвале на окраине города.

Какая вам разница, что это все втридорога?!

Кто не мог спекулировать или воровать, удовлетворялся тем, что кто-то это делал — спекулировал, воровал, подделывал, мошенничал… А остальные просто покупали. Отдавали свои кровные — чтобы лучше есть, лучше одеваться, лучше жить… И Емельянов наивно недоумевал: ну как стоящие у власти не понимают самой простой в мире вещи: если искусственно создать ажиотаж на какой-нибудь продукт или запретить его, то сразу откроется широкая и светлая дорога криминалу…

Ну а в криминале уже свои законы, и в этом мире об обществе или о людях не будет думать никто.

Вот и цветут буйным цветом «Али» — полукриминальные всходы лицемерного общества, намеренно порождающие таких.

С горечью Емельянов не мог не признать: спекулянты необходимы. Ну как лишить человека всего и требовать, чтобы при этом он продолжал чувствовать себя человеком — без еды, одежды и всего, чего достигла цивилизация! Государство ведь не поможет! Но рассудок рассудком, а профессия профессией. Об этом Константин уж точно никогда не забывал.

Глава 12

Аля спала. А Емельянов думал долго, пока не посветлело. Тени поделили кровать на несколько равных частей, рассекли на полосы и островки, пробиваясь сквозь тонкие занавески и почему-то тревожа душу. Одна из самых настойчивых серых молний — предвестников рассвета — в отверстие в шторах упала на плечо Али. И бархатистая сероватая кожа на голом плече от этого показалась Емельянову почему-то грязной.

Отвернувшись, он стал сосредоточенно одеваться. Не долго выдержал — встал и раздвинул пошире полоску в шторах.

Город оживал. Вдалеке был слышен методичный шорох метлы дворника по асфальту — противный, словно ползет какая-то огромная змея, волочится по асфальту своим шершавым, корявым брюхом и исчезает в канализационном люке…

Слышались редкие шаги прохожих — всегда громкие от рассветного холода и тумана. Кто-то гулял с собакой, кто-то курил на балконе — Емельянов успел это увидеть. Обычная жизнь. Город просыпался, начинал жить обыкновенной, человеческой жизнью.