Я буду твоим единственным

Все эти два месяца, что я в городе, она смотрела на меня, как на монстра, чудовище, предателя, источник боли. Изредка только с восхищением, когда работали вместе.

Нам надо было поговорить. А потом, в ее квартире, все пошло не по плану. Потому что под кожей она у меня, в сердце. Не вытравить ни злостью, ни разлукой, ни здравым смыслом.

Да, бросила, как подлая сука. Вещи тайно вывезла в самые херовые дни моей жизни. Мои друзья ее тварью последней назвали, конченой продажной мразью. Я, блть, одному в пылу ссоры за это морду набил. Сломанными руками, да. Рты затыкал, идиот. Не верилось. Пришли с допроса, а в квартире бардак, как после налета. Ограбление? Соседка заверила, что Полина приходила, своим ключом открывала. С какими-то людьми. Привела посторонних домой, они в обуви ходили не стесняясь. Накурено в комнатах. Пздц как меня бомбило.

Но как же не верилось, что она просто бросила меня в таком состоянии! По хрену, что из-за ее семьи со мной все это случилось. Это неважно. По хрену, что не поверила сразу и молчала, когда ее сестра орала, что я убил Барсукова. Допустила мысль, что я специально ему помощь не оказывал. Словно не трахалась со мной до этого полтора года, словно не доверяла всю себя. Будто я непредсказуемый мудак.

А может, и правда не доверяла? Зачем тогда лгала? Зачем был штамп в паспорте и все остальное?

Ладно, по хрену. Запуталась. Но...

Она... сидела в своей крепости из золота. Неделю за неделей. Пряталась за спинами охранников. Я деньги на операцию собирал по друзьям, с которыми до этого из-за нее разругался. Побирался. Надо было быстро и много. Нищий, никому не нужный инвалид. Я злился на нее, когда не мог помыться и переодеться из-за поломанных пальцев. Когда в поезде просил сумку расстегнуть, потому что пальцы после гипса не слушались и собачку молнии не мог ухватить. Когда в больнице пытался как-то есть местную дрянь и никто не позаботился принести домашней еды.

Ее не было рядом. Просто не было. Она, блть, моя жена! Она должна была мне помочь помыться и из сумки кружку достать. Она должна была быть рядом в то время, когда мне сдохнуть хотелось.

Как моя мать с отцом. Когда он получил травму и уволился со службы, она собралась безропотно и вернулась в Сибирь из Гамбурга. И работать пошла, и по дому все делала, хотя прежде ни одной тарелки руками не помыла, — у нас полный дом техники был. Она его не бросила и ни разу не попрекнула.

Мне все говорили, что связь с мажоркой меня уничтожит. Избалованная, инфантильная, порывистая. Не для меня.

К концу лета, за все четыре месяца полного игнора с ее стороны, безразличия и обманутых надежд, я ее ненавидел за все свое бесконечное одиночество. Ненавидел каждый день, когда без рук пытался сам кое-как устроить свой быт.