Я тебе не ровня

Всколыхнулась обида, да желочь, взыграло ретивое мужицкое — на кого променяла?! На этого полукровка, выблядка?! Харя резаная, морда бритая."

"Змеиная любовь-то опасная. Самому не досталось, так надоть ядом угробить того, кто мил. А саму ее, любовь-то, втоптать в грязь, унизить, а потом и прибрать к рукам. Крепко задумался Фадя…

У развилки дорожной — Берестовской и Савиновской — Андрей попрощался с Медведевыми и к себе отправился. Ох, не туда его тянуло, не в хоромы богатые, пустые, а в малую сарайку на подворье боярина Акима, где хранились новые короба. Там ведь Аришка его приветила, смотрела ясно и ладанкой дарила. Мелькнула шальная мысль — поехать к ней, да уплыла. Посев завтрева начинать. Не будет нови, не будет жизни. От Шумского, хозяина-боярина, много кто зависел, а он долг свой помнил и исполнял.

А с ранним светом началась страда. Никто в стороне не остался: ни холоп, ни кузнец, ни поп, ни боярин. Ратники скинул доспех до времени и вышли на поля-наделы.

Положили требы древним богам, прочли молитву новому, Единому, а уж потом поплевали за мозолистые ладони-то и впряглись. Поп Виталий явился помочь словом, Андрей его приветил и рядом с собой оставил — иной раз-то доброе слово нужнее, чем понукание аль приказ.

Так и маялись, упирались на землице со света до темна. Ни посиделок, ни гуляний — одна токмо работа, но почитай, самая главная.

Шумской-то об Арине тосковал, слов нет, но и вырваться не мог. То спор удельный решить, то помочь, то разнять забияк, что схлестнулись не вовремя, едва не помутившись разумом от непосильной работы.

Одним вечером заехал в Савиново Демьян. Каурый нес его не шибко, будто давал роздых хозяину.

— Дёмка, случилось что? — не ждал Шумской в такое-то время.

— А это как сказать, Андрюх… — веселый приятель его нынче был печален, да и того хуже — в какой-то яростной отчаянности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Садись, нето. Квасу будешь?

— Давай. Лучше б бражки, но не ко времени.

Пока холоп нес угощение, приятели расселись на скамье возле больших хором Шумского. Молчали оба. Андрей не торопил Дёмку говорить-то, видно чуял — нелегкая будет беседа.

— Просватали.

Шумской едва не вскочил с лавки! Кого? Кому? Аришку?!!! Потом охолонул маленько.

— Кого? — а голос, все одно, осел, подался в хрип.

— Наталью мою, — Демка стянул с чубатой башки шапку, ткнулся в нее лицом и замолк.

— Дём… — и что тут скажешь?

— Дём, Дём… Андрюха, ведь любил я ее и она меня! Моя была… А вчерась смотрит на меня глазами своими голубиными и эдак-то говорит: «Прости, нето. С тобой-то только печали, да бесчестье.